amapok (52vadim) wrote,
amapok
52vadim

Юрий Васильев. Ветер в твои паруса



Влюбленность есть нормальное состояние каждого человека.
А. Чехов

…Колокол висел на деревянной треноге и казался таким же древним, как все вокруг, как эти замшелые сопки, от которых начиналась тундра.

Он висел здесь еще с той поры, когда лишь чайки да кайры провожали суматошным гомоном редкие суда, случайно заходившие в бухту; его давно не чищенная медь покрылась коростой времени и уже не горела в лучах низкого солнца — он просто висел тут, на самом краю земли, как память о доброй воле добрых людей, которые, карабкались на скалы с тяжелым грузом, чтобы в глухой предрассветный час его голос отводил корабли от беды…

Один только раз мы звонили в колокол. Это было в тот день, когда погиб Веня.

1

Вылет отложили в третий раз.
— Пропади ты пропадом! — раздраженно сказал Павел и налил себе еще рюмку вина. — Когда я наконец доберусь до нормальной железной дороги, по которой ходят поезда с купированными вагонами и с вагонами-ресторанами, с усатыми проводниками! Всю жизнь теперь буду ездить только на поезде. Это я тебе обещаю, Олег.
— Зарекалась коза в огород ходить, — мрачно ответил Олег.

Они сидели в ресторане аэровокзала. Два старых друга, которым через час-другой надо будет расстаться. Расстаться надолго, потому что один из них, геофизик Олег Комаров, скоро сядет в поджидающий его вездеход и уедет в далекий тундровый поселок, а другой, геолог Павел Евгениев, поднимется на борт самолета и улетит на материк.
— Жениться едет, — негромко сказал Олег и поднял рюмку. — По асфальтам едет ходить. И не понимает, что третий раз вылет задержали. Это символично. Не отпускает тебя Чукотка. Давай мы сейчас продадим билет, возьмем ребятам ящик вина, сядем в вездеход, а Таньке… Таньке что-нибудь напишем. Что-нибудь такое для нее придумаем.
— Не дури, Олег. Без тебя тошно.
— Ты прав. Я помолчу…

В углу негромко пел музыкальный ящик, пел на любой вкус; за пять копеек можно выбрать себе на прощание песню по душе и настроению, песню о любви и о дорогах, о расставаниях и встречах. К ящику подходили люди, кидали монету и слушали, подперев голову, как горит на московских улицах зеленый огонек такси, как шумит ветер в зеленых соснах Карелии, и почему-то показалось Павлу — совсем не похожи этот аэровокзал и этот ресторан на такие же вокзалы и рестораны в других уголках России, где люди сидят и ждут самолета или встречают друзей и родных; не похожи потому, что вот эта дверь на летное поле нигде не связана так прочно с началом и концом какого-то куска жизни.
«Дверь эта — ворота судьбы». Он невесело усмехнулся про себя и подумал, вернее, заставил себя подумать, что горечь отъезда — просто обыкновенная горечь отъезда, так бывает везде, и в Рязани, и в Туле, а что до ресторана и аэровокзала, то все тоже обыденно и привычно, разве что не так шумно и никто не танцует меж столиков.


Он улетает сегодня. Не он первый, не он последний. На столике в бокале стоит завядшая ветка сирени. Наверное, ее оставил здесь прилетевший с материка отпускник. Растрогался от встречи с родной землей и поставил ветку в бокал. Он тоже часто прилетал сюда из отпуска, из командировок, его встречали друзья; они пили шампанское в буфете, хлопали друг друга по плечам, радовались, что вот наконец вместе.

Не надо было Олегу провожать его. Обоим им невесело. Сидят и смотрят на часы и думают, что куда как лучше было бы вместе улететь или вместе остаться, только тут уже ничего не поделаешь. У каждого через час или через два начнутся свои дела, и вот эти минуты прощания станут их последним общим прошлым.

Олег пытается острить и балагурить, но мысли его не здесь, он уже месит тундру в тряской своей машине; и Павел тоже в пути, в Москве, на тихих улочках Арбата, в большой и гулкой квартире, по которой ходит, поскрипывая половицами, отец, пьет запрещенный врачами кофе, курит запрещенные врачами сигареты.
Играет в углу музыкальный ящик…

За столиком рядом с Олегом и Павлом сидят двое, пьют пиво, лениво грызут раздобытую где-то воблу. Плотный рыжий мужчина в потрепанной летной форме отхлебывает из кружки, курит, смотрит на своего собеседника, тоже бывшего летчика, и говорит неторопливо, словно бы вслушиваясь в то, что рассказывает:

— …Приходит он ко мне и выкладывает: так и так, Владимир Сергеевич, мы с вашей дочкой давно друг друга любим, теперь вот решили пожениться. Как вы на это смотрите? Ну я что? Женитесь, говорю, вам жить. Только ты и вправду Наташку сильно любишь? Кивает головой люблю, дескать. Тут я возьми да и скажи: а вот представь, молодой человек, что придет ей в голову такая блажь, ну не блажь, а очень сильное желание, ото всей души — слетать среди года в Москву на «Лебединое озеро». На один день слетать — и обратно. Денег это будет стоить, сам понимаешь… Как ты вот на это смотришь? Засмеялся мой парень и говорит — не бойтесь, Владимир Сергеевич, она же не дура, сами небось воспитывали. Денег на ветер кидать не станет. Да и я не белоручка, цену заработанному знаю. Так что будьте покойны, намек ваш понял, глупостей мы себе не позволим. Солидно жить собираемся.

— Дельный парень, — сказал собеседник. — Сметливый. Вышла за него Наташка?
— Выходит… А теперь послушай вот что. Сразу после войны служил я за Уралом. Места, сам понимаешь, глухие, до ближайшего города вроде бы недалеко, а поди доберись. И вот услышал я там такую историю. Командир соседней с нами летной части привез из Москвы жену, посадил ее в четырех, стенах, сам то летает, то командует, а ей хоть волком вой: ни друзей, ни развлечений, одно удовольствие — кино в клубе. Прими во внимание к тому же, москвичка она коренная, успела к другой жизни, привыкнуть… А женщина, говорят, была красоты редкой; любил он ее без памяти, а только что поделаешь — служба. Приходит он как-то домой — как раз накануне ее дня рождения было, видит — жена в слезах. Тихо так сидит на диване и плачет. «Что с тобой?» — спрашивает. «Да так…» — «А все-таки?» Она еще больше в слезы. «Сейчас вот по радио передавали, завтра в Большом театре «Борис Годунов», новая постановка. Всю жизнь мечтала послушать». И что, ты думаешь, он делает? Ты бы, например, что сделал? Или я? Ну погладил бы по головке, успокоил бы — ничего, мол, родная, вся жизнь впереди… А он по-своему решил. Взял самолет, посадил в него жену, и через пять часов они уже ели мороженое в фойе Большого театра, слушали оперу, а потом, уже к полуночи, поехали в ресторан, и устроил он ей день рождения. По всей форме с оркестром и шампанским, корзину цветов раздобыл. Только самому пить не пришлось, потому что утром ему с женой обратно лететь надо было. За три тысячи километров…

Павел поднял голову, прислушался. Ба! Да ведь это же о полковнике Строеве, отце Вениамина! Старая легенда, которую и он, и Олег, и все их общие друзья слышали уже не раз, и сам Венька, рассказывая ее, говорил, улыбаясь, что это, конечно, легенда, но что-то подобное было… И все равно приятно, что память об отце живет вот в такой романтической истории.

— Ну а потом пришлось расплачиваться, — продолжал старый пилот. — Разжаловали его. Суд был, как положено… И все-таки до сих пор многие вспоминают о нем, потому что, прав ли он, виновен ли, а поступил красиво…
— Красиво, — сказал собеседник. — Красиво, черт возьми… Только больно дорога цена за один вечер.
— А он не за вечер платил. Пойми ты. За любовь свою. А что до цены, то не знаю, хватит ли в мире золота, чтобы оплатить ее. Если только это и вправду любовь… Наташке я, конечно, не рассказывал, зачем ей? Пусть себе солидную жизнь строят…
— А что с ним сейчас? Летает? Или совсем его из авиации турнули?
— Не знаю. Давно это было, сам понимаешь.

«И я тоже не знаю, что было потом с отцом Вени, — подумал Павел. — Знаю только, что полковник Строев, Герой Советского Союза, герой Халхин-Гола и озера Хасан, военный летчик, бомбивший Берлин, несколько лет тому назад умер… Но если легенда существует, ее надо продолжить. Немногие люди стоят этого».

Павел посмотрел на Олега, тот понимающе кивнул.

— Простите, что я вмешиваюсь в вашу беседу, — сказал Павел, — но мы с товарищем невольно слышали… И я хотел бы кое-что добавить, с вашего разрешения.

— Ого! — сказал пилот. — Смотри-ка ты, у этой истории широкий резонанс… Мы вас слушаем…

— Фамилия этого летчика была Строев. Полковник Строев. То, о чем вы сейчас рассказали, я тоже слышал. Но я знаю и другое. Он был испытателем. Научил летать многие боевые машины. Несколько раз погибал и всякий раз оставался в живых, потому что обладал мужеством и талантом настоящего летчика. Кроме того…

— Я слышал о Строеве, — перебил его летчик. — Об испытателе Строеве я много хорошего слышал. Только вот не думал, что это он такое выкинул.

— Подождите, — сказал Павел. — Это не все… — Он на секунду запнулся. — Вы, должно быть, помните, как несколько лет назад среди торосов и трещин Берингова моря сел тяжелый военный самолет? Сел, чтобы подобрать пассажиров с потерпевшего аварию Ил-14… Ну да, тот самый случай. Вертолета или «Аннушки», или вообще чего-нибудь менее громоздкого поблизости не было, а счет шел на минуты. Когда машина, подобрав людей, была уже в воздухе, лед, на который она садилась, треснул… Так вот, это сел полковник Строев. И возможно, ему за это тоже было внушение… А что касается Большого театра — не знаю. В конце концов, сесть на Внуковском аэродроме куда легче, чем на льдине.

— Уж это точно, — сказал пилот. — Только откуда вы все это знаете?
— Сын полковника был нашим другом. В прошлом году он тоже пытался посадить машину в очень трудных условиях. В почти безнадежных условиях. Но не смог. И вот… теперь его нет.

— «Аннушка»? — спросил пилот.

— «Аннушка».

— На Зеленой косе?

— Там…

— Тесен мир. Я и не знал, что это молодой Строев. Погиб он геройски… М-да… А я вот свое отлетал. Цветы теперь разводить буду. Или еще что-нибудь. Дочку замуж отдаю…

Он допил пиво, поднялся. Его собеседник тоже встал.
— Ну, счастливой дороги, — сказал пилот. — Приятно было поговорить. — И посмотрел на Павла. Потом на Олега. — Приятно было поговорить, — повторил он. — Только на лед в Беринговом море садился не полковник Строев. Там сел мой старый товарищ… Но пусть будет так, как вы говорите. В конце концов, право на легенду надо заработать. Это трудное право…

Они направились к выходу. У самой двери пилот остановился, пошарил в карманах, потом подошел к музыкальному ящику и сунул в прорезь монету. Ящик заиграл Полонез Огинского. Пилот постоял минуту, поднял в знак прощания руку и вышел.

Венька тоже любил этот полонез. И злился, когда его называли сентиментальным. «Просто мы очень любим рядиться в тогу эдакого рационализма, — говорил он, — и если, не дай бог, человеку взгрустнется от музыки или от картин Левитана, то он сам страшно пугается, потому что в наш век, видите ли, некоторые считают это признаком недостаточно сильного характера».
— Бот ведь как получилось, — сказал Павел. — Не слишком гладко. Кто же его знал, что они с тем летчиком друзья. Думает теперь небось, ну и трепач попался.
— Ничего страшного, Паша. Ты ведь просто хотел продолжить. И продолжил. А пилот умница, он все понял. Пройдет время, и мы услышим легенду о Веньке. О пилоте Вениамине Строеве. О том, как искал он Теплое озеро и живого ихтиозавра, о том, как украл стюардессу с пассажирского лайнера… А про то, как вывез из тундры умирающую Эмкуль, про то, как погиб, спасая ребят, могут и забыть. Ведь это его профессиональный долг… Так что легенду мы когда-нибудь услышим. Он тоже имеет на это право.

— Да, — сказал Павел. — Только я не услышу.

— Ты не услышишь, — согласился Олег. — В Ленинграде у тебя будут другие заботы. Куда масштабней здешних. И другие имена будут. Другие люди вокруг… Ты уже не услышишь.

«Так-так, — подумал Павел. — Эту манеру Олег перенял у Веньки. Манеру цедить сквозь зубы и смотреть на собеседника из-под прищуренных век. Умение, не повышая голоса и не употребляя нехороших слов, сказать человеку что-нибудь скверное».

Ну вот, это должно было случиться. Как ни крепился Олег, как ни старался казаться бесстрастным и все понимающим, ой все-таки не выдержал. Дал понять, что я не просто уезжаю. Что я уезжаю из их мира. Из их жизни. Из нашей общей жизни, и все, что теперь будет совершаться здесь, меня уже не коснется.

Нет, он никогда не назовет меня дезертиром. Он просто скажет, что «ветер по-разному дует в наши паруса», как говорил когда-то Венька, скажет, что раньше я любил крутую волну и соленые брызги в лицо, любил идти против ветра, а теперь присмирел и пустил лодку по ветру.

Он скажет так или почти так.

Хорошо, пусть говорит. Но сначала скажу я.

Скажу о том, что мы слишком часто упоминаем о долге, о моральной стороне вопроса, — вот это ты можешь и должен сделать, а вот этого ты не можешь. Но ведь долг не бывает бесконечным, я заплатил его с лихвой, и если каждый отдаст Северу столько, сколько отдал я, будет неплохо. Слишком по-деловому, да? Но ведь и вправду я люблю этот край, я оставляю здесь часть самого себя, но я никогда не был в Мещере, не был ни на юге, ни на озере Селигер, я не знаю Средней России, забыл, как пахнут ландыши, как кричат лягушки в прудах!..

Я устал. Я просто по-человечески устал. И если мы говорим о долге, то я тоже имею право на то, чтобы изменить образ жизни. Или не так? И речь вовсе не о долге, а о том, что я стал другим? Изменился? Изменил Чукотке, тундровым дорогам и нашему колоколу на мысе Кюэль? И это неправда, Олег. Дороги, которые я прошел вместе с тобой и с Венькой, с капитаном Варгом, — дороги эти всегда во мне, но теперь я хочу других дорог. Может быть, не таких трудных…



Ты помнишь, Олег, как несколько лет назад прилетел к нам в тундру московский фотокорреспондент? Он был в пушистых мехах и в сверкающей коже, он был увешан фотоаппаратами, как елка игрушками, и глаза его алчно светились при виде яранг и оленей. Ему нужен, был шаман — хоть самый завалящий; ему нужны были птичьи базары и непролазные топи, в которых тонули бульдозеры, ему нужен был шторм и северное сияние — он был очень жаден до всего этого.

И он сказал тебе: «Пожалуйста, будьте добры, покажите здесь что-нибудь самое замечательное». Помнишь? И помнишь, что ты ему ответил? Ты сказал: «Я два месяца не был в бане, у меня вся шея в чирьях, я пропах потом и дымом, и я вам скажу, что самое замечательное в мире — это ванна, это белый телефон на ночном столике, вечерняя Москва и запах духов любимой женщины. И чтобы не было кочек, а был асфальт…»

Вот так ты ему сказал. Только грубее.

Теперь скажу я. Меня ждет женщина, которую я… На которой я собираюсь жениться. Меня ждет отец, с которым я не виделся очень долго. И меня ждет работа, интересная и нужная работа. Ты слышишь, Олег?

Павел откашлялся и сказал:

— Вот что, Олег. Давай чтобы не было недоговоренности. Чтобы все стало на место. Мы слишком часто упоминаем о долге…

— Не надо! — Олег положил ему руку на плечо. — Не надо, старина… Я все понимаю. И знаю все, что ты скажешь. Все-таки восемь лет прожито рядом. — Он с трудом улыбнулся. — Я только хочу сказать, что плохо тебе будет. Очень плохо тебе будет без нас… .....

https://www.litmir.me/br/?b=272913&p=2
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments