amapok (52vadim) wrote,
amapok
52vadim

Categories:

Юрий Васильев. «Карьера» Русанова


...— Послушайте, а вы не дурак, — наконец сказал он. — Далеко не дурак… Только это еще не самое большое достоинство человека. Известно ведь, что крупные негодяи редко были дураками.
Геннадий усмехнулся. Не усмехнулся даже, а как-то неуверенно хмыкнул.
— Ну вот… зачем же грубить?
— Это я к слову… Ответьте мне лучше на такой вопрос. Во времена фашизма в Германии были в ходу, как вы выражаетесь, такие моральные ценности, как насилие, ложь, клевета, подавление личности сверхчеловеком и прочее. Значит, и вы, исповедуя свою философию, стали бы завоевывать себе место под солнцем кнутом и доносом?
— Но…
— Подождите! Я терпеливо слушал вас. Теперь послушайте вы. Любой строй, кроме нашего, порождал афоризмы типа — «не обманешь — не продашь», «своя рубашка…» и так далее. Значит, что? Значит, они там выгодны, эти моральные нормы. Безнравственны, но выгодны. Различаете? А у нас, как вы сами изволили заметить, выгодно быть хорошим. Выгодна нравственность! Я, откровенно говоря, давно не слышал такого веского аргумента в защиту советского строя.
— Ну, знаете! Я против строя ничего не имею.
— И за это спасибо. От имени нашего строя. Вы говорите, чем вы, поддельный, отличаетесь от Иванова подлинного? Тем, что вы жидкость, принимающая форму сосуда в зависимости от обстоятельств… И еще тем, что Иванову быть хорошим доставляет радость, а для вас это потная работа… А так все верно, иллюзия налицо. Живите себе и размножайтесь. Вреда от вас не будет. По крайней мере, при существующем строе.
Геннадий растерялся. Он не успел даже обидеться. Ну — бухгалтер! Все по-своему повернул…
— Мы говорим мимо друг друга, — сказал он. — В разных плоскостях. У нас не получилось точки соприкосновения.
— И слава богу, что не получилось! — неожиданно резко сказал сосед. — Мне не очень хотелось бы… соприкасаться.
Он взял полотенце и вышел.
Самое странное во всем этом было то, что Геннадий не чувствовал себя ни оскорбленным, ни особенно задетым. Он мысленно еще раз повторил слова своего колючего соседа и нашел, что «старая перечница» — великолепный мужик. Умен и темпераментен, не стесняется в выражениях… Я бы на его месте еще не так! Не суй людям под нос свое грязное белье!
Нет, правда, с этим дядькой хорошо бы подружиться. Интересно, кто же он все-таки? Высек меня, понимаешь, и пошел руки мыть…
Геннадий живо переоделся, уложил пижаму и термос в чемодан, пошел к диспетчерше. Был второй час ночи.
— Мать, — сказал он, — понимаешь, какое дело — домой мне срочно надо. Звонил сейчас — дочь больна, оперировать будут.
— Вот беда-то!..
— То-то и оно. Уж ты меня выпусти. Поеду шагом. Я сам очень жить люблю.
По дороге он пел песни. Ему хотелось поскорей вывезти эти проклятые дрова и зажить по-человечески в уютном доме Княжанских.
А на перевале шли дожди. Вода в Каменушке прибывала.

3

Маша спросила Фокина:
— Слушай, Фокин, ты знаешь такого Русанова у вас на базе?
Сосед мылся под краном, громко фыркнул.
— Как же не знаю? Знаю. Он теперь на моем месте работает, бригаду принял, когда я на большегруз перешел. Лихой парень… Таких лихих на кладбище много.
— Он вернулся с Делянкира?
— Час назад его видел. Ходит по поселку фертом. Одеколоном пахнет.
Маша тут же отправилась искать попутку. За что она себя уважала, так это за настойчивость. Нужен Русанов? Будет. Триста строк она из него сделает. А может, и пятьсот, как повернется.
Карев вчера сказал:
— Я вас попрошу, Мария Ильинична, вот о чем. Будете писать — нажмите на философию труда. Понимаете? В обрамлении эмоций, разумеется. — Он улыбнулся. — А то я тут на днях любопытного типа встретил. Урод какой-то, честное слово. Развивает идею спекулятивного альтруизма, что ли. Сразу и не поймешь… Так вот вы ему что-нибудь противопоставьте в этом вашем Русанове.

На «Заросший» она приехала в обеденный перерыв и решила, что лучше всего сразу найти Княжанского. Дом его она знала. Возле дома сидел лохматый неряшливый пес с тяжелой и неподвижной, как у идола, мордой и покорными глазами.
Маша в нерешительности остановилась. Пес этот был обыкновенной дворняжкой и, как всякая дворняжка, утратил почтение, но приобрел дурные привычки. Например — кидаться в объятия и бить лапами по груди.

На Маше был новый плащ.
Поэтому она сказала:
— Джек! Только без глупостей, ладно?
Джек встал, отряхнулся, и в глазах его появилось желание поздороваться. В это время дверь на крыльцо открылась и вышел незнакомый Маше молодой парень.
— Здравствуйте! — сказала Маша. — Княжанский дома?
— Скоро будет… Вы заходите…
— А Герасим что, на работе?
— Девушка, — нетерпеливо поморщился Геннадий, — заходите, прошу вас. Я не люблю разговаривать на крыльце в такую погоду.
— И Веры тоже нет?
— И Веры нет, и девочек нет… И воды вот тоже нет. — Он протянул испачканные руки. — Кран чиню… Да никак не починю. Вы не сантехник, случаем?
— Нет, — растерянно сказала Маша. — Может, я погуляю пока?
— Как хотите.
— Ветер на улице.
Геннадий рассмеялся.
— Ну, знаете! Придется мне за вас решать. Проходите. Вот моя комната. Журналы полистайте или музыку послушайте, на магнитофоне новинки… А я, с вашего позволения, пойду дочинивать.
«Жильца, что ли, Герасим пустил? — подумала Маша. — С чего бы это?»
Она огляделась. Комната была обставлена со вкусом. Одну стену занимал стеллаж с книгами; левая его часть была ниже и шире, книги на полках лежали в беспорядке. Другая стена была целиком занята яркой гардиной, подвешенной на кольцах к медному пруту, и это сочетание красно-зеленого полотна с медью и крупными костяными кольцами было неожиданно удачным. Светлые обои делали комнату просторней. Мебели почти не было: тахта, стол и низенькая тумбочка, на которой стоял магнитофон.
«Хорошо устроился, — подумала Маша. — Это что? Мопассан. Так-так… На французском. Киплинг. Рядом Овидий. Латынь…»
— Вот тебе раз, — сказала Маша. — Это что же — тот самый? Ну конечно. Могла бы догадаться — кого еще Герасим к себе пустит? Они тут в этого Русанова поголовно влюблены… А он сидит на кухне и чинит кран.

В углу лежали бандероли с книгами: адрес был написан крупным женским почерком. Мать? Жена? Нет, жена вот эта, на фотографии, с огромной пушистой косой вокруг головы… Странно, забыла даже, что когда-то женщины носили косы… Или невеста? Она оказалась глупой и взбалмошной, не захотела поехать с ним на Колыму, сидит в Москве и сторожит квартиру, а мама шлет ему теплые носки… Молода вроде для невесты… Может быть, сестра?
— Не соскучились?
— Да нет еще.
— Герасим вот-вот придет.
— Хорошо. Я не спешу…
Нет, это не сестра. Не похожа… Такой… на редкость интересный парень. Она подумала об этом и смутилась, потому что всю жизнь повторяла чужие слова о красоте душевной и о том, что внешность — это ерунда и пережиток… Пусть ерунда, пусть пережиток, но ей приятно смотреть на него.
— А я ведь к вам, — неожиданно сказала Маша. — Вы Русанов?
— Русанов…
— Ну вот видите… Так получилось, извините. Я хотела отыскать вас через Герасима, потом догадалась.
Геннадий кивнул на сложенные в углу бандероли.
— Адресок помог? Вы любопытны.
— Профессия такая. Я журналист. Корреспондент районной газеты. Стогова… Хотела бы с вами поговорить.
— Этим мы сейчас и займемся, — любезно сказал Геннадий. — Только кто же беседует всухомятку? Не поставить ли нам чайник?
— Поставить, — согласилась Маша.
— И варенье открыть?
— Открыть.
— С вами легко разговаривать. Простите, как вас прикажете называть?
— Мария Ильинична… Но лучше просто Маша.
— Хорошо, я буду называть вас Машей. Тем более, что мы с вами уже знакомы.
— Разве? — удивилась Маша.
— Вы оказали мне большую услугу, подвезли однажды к доктору Шлендеру, помните?
— И правда… Только…
— Изменился немного? Что делать. Все мы стареем. Или лучше сказать — мужаем… Вы приехали, чтобы написать обо мне очерк?
— Вы ясновидец. Я действительно хотела бы…
«Конечно, ты хотела бы, — подумал Геннадий. — Еще бы! Такой материал! И напишешь. Как миленькая напишешь».
Вслух, однако, он сказал:
— Мал я еще, чтобы обо мне очерки писать. Дайте подрасти. И вообще, это невежливо начинать знакомство с профессиональных разговоров. Ешьте лучше тянучки. Вы когда-нибудь ели тянучки из сгущенного молока? Ну-ка, держите банку. Сам сварил, между прочим. В детстве я был сластеной и вечно придумывал всякие штуки.
— А я любила мак.
— И вы таскали его из банки горстями, я угадал?
— Ложкой, — рассмеялась Маша. — Я была воспитанным ребенком… Скажите, Геннадий… Я видела у вас несколько книг. Откуда вы так хорошо знаете языки?

— Дело в том, что я в детстве тоже был воспитанным ребенком, — усмехнулся Геннадий. — Мои родители хотели, чтобы их наследник владел иностранными языками и умел прилично вести себя в обществе. Они не думали, конечно, что я с большей охотой буду копаться в машинах и ремонтировать унитазы.
Маша кивнула.
«Ну вот, — подумал Геннадий. — Мною заинтересовались. Пресса мне поможет. Эта девочка отсюда не уйдет, пока не узнает обо мне все; она будет есть тянучки и пить чай до седьмого пота, но дознается-таки, что это за парень сидит перед ней. Какие у него мечты, планы, надежды, какая цель и какими средствами он стремится достичь ее?.. Сказать тебе правду? Ты не поверишь… Может быть, сказать, что я из тех самых беспокойных сердец, о которых нынче столько трезвонят? Пожалуй. Но только поделикатней, с изюминкой, чтобы у девочки дух захватило…»
— Так иногда случается, — сказала Маша. — Но если у вас способности к языкам, к истории, к литературе — я не знаю, к чему еще, — разумно ли вот так… Ведь быть шофером может каждый.
— Каждый? Пожалуй… Но скажите, вы зачем сюда приехали?
— То есть как зачем?
— Разве вы не могли работать где-нибудь в Саратове?
— Могла, конечно, но…
— Да не могли вы там работать! — рассмеялся Геннадий. — Раз приехали, значит, не могли. Вам хочется быть юнгой. Один хороший человек сказал, что в Одессе каждый юноша, пока не женился, мечтает быть юнгой на океанском пароходе. Понимаете? Вам захотелось стать юнгой, хоть вы не юноша и не одесситка. Неважно. Надо просто быть немного сумасшедшим.
— Значит, я немного сумасшедшая?
— Обязательно.
— Хорошо же вы воспитаны.
— Очень хорошо. Я говорю вам комплименты. Это особая сумасшедшинка, иногда таких сумасшедших называют романтиками. Не будем спорить из-за терминов. Просто дело в том, что рано или поздно человек спохватывается и говорит — а что я умею? Что могу? Не пора ли выйти на кромку льда? Пора. И он покупает билет в страну, которая специально предназначена для того, чтобы выходить на кромку льда. Выплывать на стрежень. Ломать себе голову… Он ходит по этой стране и бормочет себе под нос, что таких дураков, как он, надо убивать в детстве, но если они остаются жить, то пусть живут в этом милом краю, где ничего не стоит сыграть в ящик. Он пишет домой горькие письма, собирает деньги на обратную дорогу, моет золото, водит машины и валит лес; он спешит поскорее решить вопрос — кто же кому переломит хребет? Морозы, тайга и тысячи верст — ему, или он — морозам, тайге и тысячам верст?
— А дальше?
— Дальше очень просто. Одни остаются, другие уезжают. Но каждый человек должен пройти через это. Таков закон. Иначе как человеку жить? Какие сны он будет видеть, о чем вспоминать? Как сможет он ходить по ялтинским пляжам или по Садовому кольцу без того, чтобы хоть на миг не представить: вот сейчас, сию минуту, возле Оймякона бывший москвич откапывает свой застрявший в снегу МАЗ, а где-то на «Заросшем» его бывший сосед по общежитию спускается в шахту… Иначе нельзя. Понимаете? Это может быть совсем неосознанно, но никуда от этого не денешься. Надо побывать юнгой. Надо узнать: а что я умею? Поэтому вы и не остались в Саратове или в Москве… Вы говорите — способности к языкам, к истории. Чепуха! Никуда от меня мое не уйдет, но сначала я должен научиться жить… Понятно я говорю?
— Не очень…

«Ну и дура! — выругался про себя Геннадий. — Такую тебе затравку выдал, такую, можно сказать, пенку — прямо хоть сейчас в «Юности» печатай, а ты не понимаешь».

— Ну хорошо, я постараюсь популярно… Так вот, юнгой я уже был. Мне понравилось. Теперь я хочу стать матросом на большом корабле жизни, как выразился бы ваш брат-журналист. А парадный сюртук, в котором я хотел в скором времени вернуться в Москву, придется пока пересыпать нафталином…
Вскоре пришел с работы Княжанский, потом Вера, ведя за собой пятерых дочерей, и в доме стало, как в муравейнике. Машу усадили обедать. Она с удовольствием сидела за огромным столом, посреди которого стояла огромная суповая миска, ела щи, картошку, говорила, смеялась, слушала почему-то только одного Геннадия, хотя больше говорил хозяин.
— Жаль, что выпить нам нельзя по этому поводу, — сказал он. — Все-таки вы у нас гость, хоть и свой человек… Да вот беда — завтра нам с Геной в дальний маршрут.
Потом она уехала.
Геннадий согрел воду и сел бриться. Брился он каждый день. Так надо. Чистое белье, свежие простыни, гимнастика, строгий распорядок дня — все это было необходимо для того, чтобы выбить из себя годами накопившуюся усталость, неприятную, мелкую дрожь по утрам, обрести равновесие и снова, как прежде, почувствовать себя в своем собственном теле.
— Актер! — Он подмигнул себе в зеркале. — Качалов! Без грима ангела сыграть можешь. Не я один, впрочем… Эта Машенька сидела здесь такая чистая, ахала, вздыхала — ну, сама непорочность! А небось крапает свои статейки и сама же над ними смеется… Талантлив человек, ей-богу! И слова ему даны для сокрытия мыслей.
Вспомнились слова, сказанные им сегодня Маше, — «…как человеку жить? Какие сны он будет видеть, о чем вспоминать?»… Он мне понравился, сегодняшний Русанов, честное слово! Я бы охотно поменялся с ним всем, что во мне есть, потому что очень хочется иногда сказать все эти слова, хорошие и нужные, без того, чтобы показывать себе кукиш в кармане…
Только как поменяться? Твои сны и твои воспоминания — они твои и будут твоими всегда… А слова уже когда-то были сказаны. И даже написаны…
Он достал из-под тахты старенький фибровый чемодан, на самом дне которого лежало несколько тетрадей. Дневники… Смешно подумать. Очень смешно. До того смешно, черт возьми, что страшно открывать эти страницы, на которых умный мальчик писал всякую дребедень о девочках в белых фартучках… Давно истлела последняя рубашка, в которой он уехал из дома, а дневники целы…
Он наугад раскрыл одну из тетрадей.

Год пятьдесят первый.
«…Не потону в благополучии. Романтика? Именно так. Надо писать это слово вразрядку и большими буквами. Романтика — самое древнее изобретение человека. Иначе неандерталец не стал бы охотиться на мамонта. Он нашел бы зверя поменьше…»
«…Как можно жить, не ответив себе — что ты умеешь? Я знаю три языка и целую кучу самых умных вещей и буду знать больше, А потом? Потом будет дальше, но сначала я должен узнать, чем и как живут люди моей страны, те самые люди, для которых я буду работать… Я должен быть вместе со всеми, и пусть мои руки, прежде чем лечь на письменный стол, пропахнут смолой и бензином…»

Год пятьдесят третий.
«…Данилин пьет почти каждый день. После того, как Дмитрий Изотович ушел с кафедры, я не видел его трезвым…»
И, наконец, последняя запись.
«…Какой-то японец почти половину жизни прожил пьяным — у него в желудке был самогонный завод. Счастливец! Почему он не убил врача, который вырезал ему эту единственную радость? Теперь японцу надо думать. Скверное занятие. Не каждому по силам. Мне так наверняка не по силам… А на водку я пока зарабатываю…»
Это было написано два года назад на Курилах. Написано наискось, через всю страницу, химическим карандашом.

— Вот так, — сказал Геннадий вслух. — Очень смешно, правда? Животики надорвешь. По прежним-то временам самый повод напиться… Давно надо бы сжечь это. Или оставить как историю болезни? Может быть, даже продолжить?
Он придвинул к себе тетрадь и написал:
«…Сентябрь тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Часть вторая. Факты из жизни Геннадия Русанова, руководителя бригады коммунистического труда…
…В молодости, обживая новые места, я прежде всего знакомился с продавщицами из книжного магазина, с библиотекаршами и — не в последнюю очередь — с официантками, обеспечивая себе таким образом благополучие души и тела».

Это было написано два года назад на Курилах. Написано наискось, через всю страницу, химическим карандашом.
— Вот так, — сказал Геннадий вслух. — Очень смешно, правда? Животики надорвешь. По прежним-то временам самый повод напиться… Давно надо бы сжечь это. Или оставить как историю болезни? Может быть, даже продолжить?
Он придвинул к себе тетрадь и написал:
«…Сентябрь тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Часть вторая. Факты из жизни Геннадия Русанова, руководителя бригады коммунистического труда…
…В молодости, обживая новые места, я прежде всего знакомился с продавщицами из книжного магазина, с библиотекаршами и — не в последнюю очередь — с официантками, обеспечивая себе таким образом благополучие души и тела».
Так однажды сказал Аркадий Семенович. Геннадий смеялся: «А что? Надо будет перенять опыт».
С официантками Геннадий всегда знакомился молниеносно, хотя сейчас это ни к чему, а вот заиметь бы знакомство в книжном магазине действительно не мешало. За последние годы от литературы отстал основательно, надо бы кое-что и подкупить. Жизнь, в конце концов, продолжается.
Как это сделать, он особенно не думал, надеясь, что случай представится. И случай представился, причем самый неожиданный.
Наивным человеком Геннадий не был, знал уже, слава богу, что хорошие книги на прилавке не лежат, но — вдруг да повезет? И потому в воскресенье с утра, за час, наверное, до открытия магазина, он приехал в райцентр, уселся неподалеку на лавочке и стал ждать. Погода стояла отличная, напротив торговали пивом и редиской. Люди ходили взад и вперед, разговаривали и смеялись — сидеть, в общем, было не скучно.
— Привет! — раздался позади знакомый голос. — Караулишь?
Геннадий обернулся и увидел Бурганова.
— Привет! — кивнул он. — Сижу вот себе… Книги караулю. Авось что интересное будет.
— Совпадение у нас, — сказал Бурганов. — Я тоже караулю. Только я, брат, активно караулю, не на авось. Знакомство у меня тут. Верочка, продавщица. Симпатию ко мне испытывает. А я ей книги разгружать помогаю, когда подвезут. Сегодня как раз ожидается, я специально звонил. Нужда у меня.
— Я тоже разгружать умею. — Геннадий понял, что это и есть тот самый случай. — Помогу?
— Поможешь… Ну вот, видишь. Верочка рукой машет. Пошли…
Полчаса они добросовестно таскали пыльные связки книг, вдоволь начихались, зато потом были допущены к стеллажам — при закрытых дверях, разумеется, и вне всякой очереди.
Раздолье было полное.
Продавщица слегка подняла брови, когда Геннадий отобрал себе пролежавшие здесь, должно быть, не один год стихи японского поэта Такубоку и с пониманием протянула ему две фантастические книжки и одну детективную — скрещенные кинжалы на обложке и девица с распущенными волосами.

Почему-то она, правда, не удивилась, когда Бурганов снял с полки «Экономику горных выработок» и «Математические основы планирования».
— Чего это ты? — спросил Геннадий. — Уровень повышаешь?
— Да так, — отмахнулся Бурганов. — Надо… Давай-ка лучше подумаем, что можно подарить пожилому человеку. Учителю. Юбилей у него сегодня. Я специально приехал.
— Учился у него?
— Директор наш. Я здесь школу кончал. Математику он у нас преподавал, физику. Хороший мужик, Гена. Душевный… А сейчас его на пенсию провожают.
Порывшись в книгах, они купили нарядный альбом палехских художников.
— Подойдет, — сказал Бурганов. — Старик картинки любит… А ты, Верочка, — обернулся он к продавщице, — этого парня привечай. Он тоже хорошо книги разгружает.

На улице они еще походили немного, поговорили о том о сем, потом Бурганов вдруг сказал:
— Слушай, пойдем со мной? Тебе наш учитель до лампочки, я понимаю, зато люди всякие будут, ученики со всей области съехались, даже один заслуженный артист прилетел.
— А чего? — согласился Геннадий. — Пойдем. Делать мне все равно нечего.
Делать ему было что. Но… Хм… Хочется к этому Бурганову поближе присмотреться… Что-то в нем такое есть — не железный характер, как говорил Герасим, не мертвая хватка — другое. И вообще, с ним быть любопытно. Только вот не нравится Геннадию его вид; опять он, как при первой встрече, весь какой-то пожухлый и усталый. Очки ему не идут, пиджак на нем висит…
— Ты не приболел?
— Здоров я, Гена. Здоров. — Он остановился, вытирая вспотевший лоб. — Так, жарковато… Скажи, это правда, что ты институт кончил?
— Герасим натрепал?
— Зачем — «натрепал»? Просто взаимная информация. Говорит, ты английский хорошо знаешь. Вот и хочу тебя попросить контрольную работу мне проверить. Хромаю на обе ноги.
«Час от часу не легче, — подумал Геннадий. — Еще один интеллигент будет на побегушках у рабочего класса».
— Учишься?
— Экономический кончаю.
— Ну вот… А я свой институт не кончил, это Герасим приврал. Но с английским помогу, приходи. Чего тебя на экономику-то потянуло?
— А меня и не тянуло вовсе.
— Вот те раз! Силком, что ли, гнали?
— Можно и так сказать. Жизнь заставила… Ладно, Гена, тебе это все равно темный лес. Давай-ка мы с тобой где-нибудь пообедаем, а там, глядишь, как раз и на юбилей…
Чествовать учителя собрались в актовом зале. Народу было много. Геннадия сразу же оттерли; какие-то важные люди, многие при орденах, окружили невысокого седенького старичка, такого хрестоматийно-школьного вида, что встретишь его на улице и сразу скажешь — учитель.
Бурганова тоже обступили, пожалуй, даже теснее, чем юбиляра. Руководящего вида человек энергично потряс ему руку, потом еще несколько человек так же горячо поздоровались с Семеном — Геннадию стало приятно, что Бурганов — смотри-ка ты! — оказывается, тут в почете; потом все стали засаживаться на места, а Семена, окружив, повели прямо в президиум.

— Дорогие друзья! — сказал руководящего вида человек. — Сегодня мы провожаем на заслуженный отдых Ивана Алексеевича Кузьмина… Сорок лет беззаветного служения… Глубокое понимание детской души, умение проникнуть во внутренний мир подростка… Пожинаем плоды его педагогической деятельности. Он привил своим ученикам… Сегодня среди нас — один из славных тружеников горной промышленности Семен Николаевич Бурганов, которому Иван Алексеевич передал частицу своей души, частицу своих знаний. Трудовой орден на груди Бурганова — это награда и почетного учителя Кузьмина!
Бурные аплодисменты.
На трибуну поднялся еще один товарищ — тоже руководящего вида, но не очень.
— Сегодня рабочий класс приветствует своего учителя! Сорок лет своей жизни… И сейчас мы видим, сколь достойными своего учителя оказались его ученики. Любовь к физическому труду, в нелегкой, но исполненной творческого пафоса работе прививал своим питомцам товарищ Кузьмин. Вот почему, не в пример прежним временам, когда школа была лишь трамплином для поступления в институт… многие уже со средним образованием идут на производство, не чураются, не кичатся… Пример тому — сидящий здесь, в президиуме, заслуженный горняк, кавалер ордена Красного Знамени Семен Николаевич Бурганов!
И снова аплодисменты. Теперь уже, кажется, Бурганову.
Да, Бурганову.
Выступающий между тем продолжал:
— Я как заместитель директора по трудовому воспитанию очень хорошо помню Бурганова, когда он, ученик девятого класса, самостоятельно отремонтировал станок в нашей школьной мастерской. Самостоятельно! Уже тогда у него были задатки, и мы помогли ему развить их, не закопать в землю стремление к труду и деятельности! В руках человека творческого и микроскоп, и лопата одинаково служат прогрессу. Большая заслуга Ивана Алексеевича в том, что он сумел донести эту истину до своих учеников.
«Все, — усмехнулся Геннадий. — Сейчас они начисто забудут бедного старика и примутся Семена на руках носить: как же, честь оказал…»

В зале поднялся еще один товарищ и уже пошел было к трибуне, но Бурганов жестом руки остановил его.

— Минуточку, — сказал он, поднимаясь. — Разрешите-ка мне… — Семен повернулся к учителю. — Дорогой Иван Алексеевич! Не знаю, будет ли еще время покаяться, так что я лучше сейчас скажу. Говорили вы нам когда-то: «Будете двойки таскать, потом кирпичи на горбу таскать придется, да и то, если доверят». Я смеялся: «Подумаешь! Не в инженеры иду, в рабочие». Лазейку себе такую придумал. Да не я один, многие. Чуть что: да я в рабочие пойду! Я руками вкалывать буду! Не понизят, мол. Только вот не задумывались: а возьмут ли в рабочие?
Меня в рабочие взяли, и ничего вроде рабочий из меня получился. Только… Могло бы и лучше быть. Никакой любви к лопате вы нам не прививали, нет! Вы прививали нам любовь к математике, к знаниям. Вы говорили, что сегодня даже рыбку из пруда надо вытаскивать по заранее вычисленной траектории, а мы, дураки… По крайней мере, я про себя говорю, мы и вправду больше на лопату надеялись.

Ну, не все, конечно. Я про Володю Суслова хочу сказать, он приехать не смог. Два года назад Володя окончил техникум, работает сейчас на заводе. Кем работает, спросите? Наладчиком. Рабочим самой высокой квалификации. Он-то, наверное, хорошо запомнил слова Ивана Алексеевича: институт или техникум, или, скажем, академия — это не трамплин, как тут кто-то высказался, это образование! И нечего высокими словами потакать тем, кто про руки помнит, а про голову забыл. Некрасиво это!
Председательствующий взял было карандаш, чтобы постучать по графину, но, видимо, раздумал: нельзя рабочего человека перебивать, рабочий человек всегда прав.
— У всех, наверное, бывают промахи в работе, — продолжал Бурганов. — Боюсь, что я и есть тот самый промах… Не оправдал я ваших трудов, Иван Алексеевич. Но я еще оправдаю. В этом году я заканчиваю экономический институт, тогда, думаю, смогу принести на своем полигоне, где работаю и буду работать дальше, двойную пользу.

Все это Бурганов говорил, обернувшись к учителю. Теперь он повернулся к залу:

— Ну, а еще… Вот передо мной сидит Сережа Маслов, артист областного театра. Заслуженный артист. Сережа, наверное, вспомнит сегодня, как Иван Алексеевич учил его уму-разуму… И Коля Свешников — вы его все знаете, книга у него недавно вышла… Помнишь, Николай, как Иван Алексеевич тебя на экзаменах до слез довел? Ты ему: «Я — поэт!», а он тебе что?
— Помню! — весело откликнулся Свешников. — Иван Алексеевич мне сказал, что гармонию алгеброй поверять надо, еще Пушкин этому учил.
— Правильно! Так и сказал… Еще раз за все вам спасибо, Иван Алексеевич! А про лопату… Чего не было, того не было, это я ответственно заявляю…

Потом еще было много всяких выступлений. Поэт Свешников читал стихи, бородатый геолог подарил юбиляру какой-то редкий камень, а заслуженный артист сказал, что мечтает воплотить на сцене образ настоящего учителя.

Геннадий все это слушал вполуха из коридора, усевшись на подоконнике и покуривая. Можно было бы и уйти — чего томиться на чужих торжествах? — но ему хотелось дождаться Бурганова, хотелось до конца понять, то ли он, Семен. Бурганов, человек хитрый и потому просто прикидывается, то ли он человек умный, а это значит, что он идет по той же дороге, что и Русанов. Только, может, он идет по ней стихийно, теоретически себя не вооружив… Хм… Вот еще не хватало единомышленника встретить, конкурента, так сказать. Или — союзника?

Бурганов вышел веселый, взъерошенный — не иначе с одноклассниками обнимался. Спросил:

— Я не перегнул немного? А то чепуха какая-то получилась — вроде как свадьба с генералом. Точно! Как будто у меня сегодня юбилей, а не у Ивана Алексеевича.

— Да нет, — сказал Геннадий. — Все верно… Только зачем? Кого ты убедить хочешь? Да и тебе — я имею в виду рабочего человека — тоже удобней в таком положении быть. А ломиться в открытую дверь… — Он пожал плечами. — Не знаю…

Это был пробный шар. Бурганов остановился, заговорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Ты, Гена, в рабочие поиграть решил. Но обижайся, я тебя этим не укоряю… Ты сегодня пришел, завтра — ушел, а мне, сам видишь, уходить некуда. Я останусь. Не по образованию или там по социальному положению — я в этом не разбираюсь особенно, — останусь рабочим по убеждению. Как это понимать? Сейчас скажу… Я приставлен к производству, которое есть основа всего человеческого благополучия. Понимаешь? Это значит, что раз так, раз я стою у источника или еще лучше скажем — у домны, — а ты ведь знаешь, что источник замутить нельзя, а домне нельзя дать погаснуть, — так вот, раз я стою здесь, значит, я за все отвечать должен, и отлучаться мне с моего поста нельзя.
Я это к чему говорю? Ты вот сейчас сказал: «Удобнее в таком положении…» А никакого такого положения нет. Это все от глупости. Зачем из рабочего культ делать? Стыдно мне, когда рабочего ублажать начинают, говорят ему всякие красивые слова, когда ему просто льстят, и все потому, что он — рабочий. Как же так? Пора уже, наверное, привыкнуть к тому, что все мы в одном доме живем, одно дело делаем…

— Горячо ты говоришь, Семен, — усмехнулся Геннадий. — Только все это из букваря, все это так правильно, что и повторять незачем.

— Ты спросил, я ответил…

Некоторое время они шли молча. «В рабочие поиграть решил, — повторил про себя Геннадий. — Ты смотри… Плохо играю, да? Или у него глаз точный? Другие меня приняли, а он… Или это просто так, в полемическом задоре?..»
— Может, пива зайдем выпьем? — предложил Бурганов. — Может, покрепче чего? Время у нас есть.
— Не могу, Семен. Мне сегодня в ночь на Делянкир возвращаться.
— Тогда конечно… Значит, по домам?
— По домам, — кивнул Геннадий. — Ты через недельку заезжай со своей контрольной, я как раз вернусь. Посмотрим, что ты там насочинял. — Он протянул руку. — Счастливо тебе, товарищ рабочий! Странное у нас знакомство, правда? Сперва мы с тобой о цене рядились, теперь вот о делах государственных рассуждаем.
— Диалектика! — рассмеялся Бурганов. — Ну, бывай…
Ближайший автобус был только вечером. Можно было бы, конечно, навестить Шлендера, но какое-то не то настроение. «Пойду-ка я в кино, — решил Русанов. — А что? Сто лет не был».
Возле клуба толпился народ. Все билеты были проданы.
— Лишнего билетика нет? — обратился он к первому попавшемуся парню.
— Сам ищу.
— А у вас? — спросил он стоявшую рядом девушку.
— А у меня есть, — рассмеялась она, и только тут Геннадий понял, что это Маша.
— Здравствуйте, Машенька! Вас мне сам бог послал. Хожу, понимаете, не знаю, куда себя деть… Как вы вчера доехали?
— Хорошо доехала.
— А у вас и правда есть билет?
— Правда. Подруга заболела.
— Знаете что? Давайте мы эти билеты выкинем к чертям собачьим? Духотища такая, а мы будем в зале сидеть. Да и картина, наверняка, дрянная. Согласны?
— А что взамен?
— А взамен мы пойдем гулять в парк, и я буду рассказывать вам всякие интересные вещи…

Перед отъездом Геннадий записал в дневнике:
«…И все-таки — кто же он? Я пока не понял. Игрок? Или заурядный карьерист? Или честный и недалекий парень, которому накрепко вколотили в голову прописные истины? Да ведь не такие уж они и прописные…
У Евтушенко есть строки: «Я верю в их святую веру; их вера — мужество мое. И тем я делаю карьеру, что я — не делаю ее». Вот эта последняя фраза — она-то и есть ключ ко всему. Или не так?..»

https://www.litmir.me/br/?b=557833&p=39
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments