amapok (52vadim) wrote,
amapok
52vadim

Categories:

Юрий Васильев. «Карьера» Русанова


17
Семья Княжанских занимала целый дом из пяти комнат, уставленных деревянной мебелью, про которую, подумал Геннадий, его московские друзья сказали бы, что она стилизована — столы на витых ножках, дубовые кресла с резными спинками, янтарно-желтые лавки возле стен — все было экономно, просто, удачно вязалось с чисто выскобленными полами и нештукатуренными стенами из толстых, слегка потемневших бревен, от которых во всем доме пахло сухой лиственницей и мхом.

— Батя строил, — сказал Герасим. — Редкий был мастер. Перед смертью вместо завещания велел поклясться, что если когда с места буду трогаться, так дом и мебель не продам, потому как не на продажу делано было, а на доброе пользование. Идеалист у меня батя был. Порядок любил, тишину, неторопливость…
Герасим тишину терпеть не мог, был скор на руку и жил бурно. В тридцать четыре года он имел две правительственные награды, седину, кучу всяких неприятностей и выговоров, неуживчивый характер и пять дочерей. Когда они стали одна за другой появляться из разных комнат, частично самостоятельно, частично на руках у матери, Геннадий тихо присвистнул.
— Это все твои?
— Поди скажи, что нет. У них на лицах написано.
Жена Герасима была ему под стать — высокая, смуглая, тоже слегка горбоносая, она как-то очень быстро, без суеты и шума уложила и усадила все свое семейство и накрыла на стол.
— Ради гостя я вам разрешу по рюмке, — сказала она и поставила на стол графин.
— Веруня у меня начальница над всей живностью в доме, кроме самой себя, — подмигнул Герасим. — Над ней начальник я. — Тут он вздохнул. — Опять же кроме страшного восьмого марта. Ох и денек, Гена, не приведи бог! Представляешь — шесть баб в доме, и всех поздравить надо… Ну-ка, давай рюмку.

Геннадий растерялся. Как быть? Все его рассуждения о том, что он не алкоголик, сейчас показались ему детскими, потому что он слишком хорошо знал, что такое одна рюмка… Не выпить — обидятся. Выпить… А вдруг? Сегодня первый день. Только первый…
— Я не пью, Герасим. Ты уж извини.
— Чего ж извинять-то? Не пей… А мы с Веруней приложимся. Слышь, Верунь, этого парня я к себе в гараж беру. Ты посмотри — водку не пьет. Уже за это орден дать можно. Ну, а ездит — тут, я тебе скажу, слов нет… Ты, Геннадий, давай нажимай, ешь, потом я тебя поведу наши Палестины смотреть.
Геннадий смотрел на графин с водкой. Впервые за долгие годы он сидит за столом, ест пельмени, слышит сивушный запах и — ничего. Не вызывает водка у него отвращения, нет, просто она ему безразлична. Слышишь, Гена! Вот тебе и доказательство. Вот и все… Может, и впрямь что-нибудь получится. А, Геннадий Васильевич? Должно получиться! Горло себе перегрызу, а выберусь…
— Значит, у Шлендера лежал? Отменный мужик, толковый.
— Тоже лечился?
— Да нет, у нас другое знакомство. Мы чего сегодня, думаешь, геологам камни возили? Отрабатываем, как говорится, натурой. Клуба у нас нет. Что делать? Решили строить. Только из чего? Надо, чтобы подешевле, денег-то нет, один энтузиазм… Ну, присмотрели у геологов домик, ничего себе такой, целехонький, списанный, он им не нужен, однако они тоже хозяева, за так отдавать дураков нет… Вот и договорились — они нам дом на вывоз, а мы им какие надо транспортные работы, у них с машинами туго… И что ты думаешь! Меня чуть под суд не отдали. Крику было! Такой-сякой этот Княжанский, сукин сын, махинации разводит, техникой спекулирует — и пошло! Выручили меня однако. Утихомирили страсти.
— А Шлендер тут при чем?
— Он меня и выручил… Он же у нас депутат областного Совета, ну, мы к нему и пошли жаловаться. Он такой шум поднял, любо-дорого! Вы, говорит — это он кому надо мозги вправлял, — вы сами, говорит, ни черта не делаете, так и людям не мешайте… Рыжий, глаза горят…
— Сложным путем вы себе клуб достали.
— А что делать? Зато клуб получился — конфетка! Теперь вот оформить надо по-человечески. Художника пригласили одного, так он, паразит, такую цену заломил… Кружки разные опять же… Ты, случаем, не фотограф? Нет? А что делать умеешь?
— Машину водить умею.
— Да нет, я не про то… Ну там рисовать, песни петь… Десятилетка у тебя есть?
— Есть. Даже чуть побольше.
— В институт, что ли, поступал? Я тоже три раза поступал.
— Ну и что?
— Ничего. Один раз даже чуть не поступил.
— Шмель у него пониже спины завелся, — сказала Вера. — Так и зудит там, так и зудит…
— Да ну, к черту! Смешно… Начальство пристало — неудобно, то да се, ты у нас вроде в передовиках, а не учишься… Отпуск дают, деньги платят — чего, думаю, не поступать? А когда зачислили — вот я перепугался! Обошлось, однако… Ладно, попили-поели, давай-ка на воздух. Клуб тебе покажу. Сегодня там кино крутят, танцы. Как, Веруня, на танцы нам следует сходить? Люди мы молодые…
— Отчего ж… Только я вам, Гена, сначала пуговицу пришью. Хорошо? Снимайте пиджак.
«Видик у меня дикий, — подумал Геннадий. — Страшней не бывает. Куда я попрусь в этом костюме, в рваных туфлях?»
— Не при смокинге я сегодня, Герасим, так что лучше дома посидеть.
Герасим критически осмотрел его.
— Оденешь мой костюм. Есть у меня такой серый… Рост у нас с тобой одинаковый… Ну-ка, Веруня, снаряди молодых людей.
— Нет! — Он даже выкрикнул это «нет», потому что все стало слишком напоминать мелодраму, благотворительный день в пользу бедного Русанова — подобрали на дороге, привезли, накормили, теперь — костюм с чужого плеча.
— Чего «нет»?
— Да знаешь… Не привык я как-то…
— Фу ты, дурной какой! Подумаешь, причина. Одевайся живей, да пойдем. Гараж посмотришь, поселок, к ребятам заглянем. Воскресенье все-таки. Кроме того, у нас девочки в клуб приходят очень симпатичные. Это уж мне поверь.
На улице было тихо, немного душно. Повсюду лежали длинные тени. Пахло дымом. Где-то неподалеку горела тайга.

Возле общежития сидели близнецы.
— Герасим, — сказал один из них, — пренеприятнейшее известие. Пифагора вернули обратно. Говорят — берите это сокровище себе. Кому-то там по зубам съездил.
— Пифагор? Да он сроду мухи не обидит.
— Выходит, обидел.
— Что за Пифагор? — удивился Геннадий.
— Есть тут один такой… Ладно, пойду загляну к нему на минуту, ты меня тут подожди.
— Он у нас подождет, — сказал один из близнецов, которого Геннадий наугад решил считать Алексеем. — Идем, познакомим тебя с шоферской гвардией долины. Тоже ездят будь здоров!

В большой, чисто побеленной комнате двое играли в шахматы, третий сидел, обложившись какими-то журналами, и вырезал оттуда картинки.
— Наши киты, — сказал Алексей. — Дронов, Шувалов, Демин. А это — виртуоз-водитель Геннадий… Фамилии, правда, не знаю.
— Русанов, — сказал Геннадий.
— Вот, значит, хорошо. Познакомились. Давайте разговаривать.

Близнецы смотрели на Геннадия шкодливо. «Наверное, уже успели натрепать длинными языками, — беззлобно подумал он. — Наверняка развели баланду, потому что эти хлопцы явно заинтересованы. Что ж… Почему бы нет? Пусть интересуются. Показать себя во всем великолепии — это моя задача».
— Работать у нас будешь? — спросил Шувалов.
— Точно не знаю.
— На чем ездил?
— Да, честно говоря, почти на всем.
— Ясно. Это хорошо. К осени будем перебазироваться в глубинку, на вывозку леса. Люди нужны позарез. Дорога трудная.
— Он у нас профорг, — сказал Алексей. — Ты его слушай.
— Помолчи, Лешенька, когда старшие говорят… Так вот, на глубинке я четвертый год работаю. Условия — с какой стороны смотреть. Деньги идут хорошие, не жалуемся, хотя, знаешь сам, за легкую жизнь большие деньги не платят. Дорога — убийство… Ну и все такое. Сам увидишь.
— Я еще, может, и не буду здесь.
— Напрасно. Я советую.
«Крестьянский сын, — подумал Геннадий. — Плечи крутые, шея толстая, грудь колесом. С него бы Алешу Поповича рисовать».
— Я тоже советую, — сказал Дронов. — Я тут сам человек новый, третий месяц всего, но мне по душе. Ребята хорошие, серьезные. Начальство терпимое. Работать можно.
Шувалов между тем закончил вырезать из журнала актрис, достал кнопки и стал прикреплять их над кроватью, где уже висела целая галерея смазливых мордашек. Последней он приколол пухленькую девицу, которая лежала на циновке почти в натуральном виде и улыбалась.
— Ах, профорг, — сказал Алексей. — Совсем ты у нас безыдейный… А девица, между прочим, ничего. Веселенькая шлюха.
— Дурак ты, Лешенька. Она же артистка.
— Ну и что?
— Да то…
— Буржуазная артистка.
— Глупый ты еще, — добродушно сказал Шувалов.
— Чего же глупый? Ты знаешь, что она свой бюст застраховала? Вникни — не руки или ноги, как порядочные трудящиеся, а вот эти самые… Нравится тебе?
И тогда Шувалов проявил изрядную политическую подкованность. Он сказал:
— Заткнись малыш. Она виновата разве, что у них такой закон действует — чистоган? Виновата, что дорогу себе в этих странах надо пробивать грудью? И не твоей цыплячьей, а такой, которую и застраховать не стыдно. Понял?

«Он мне нравится, этот Шувалов», — подумал Геннадий.
— А ты откуда знаешь про бюст, Алексей? — спросил он.
— Ну как же? Писали про нее.
— Про нее, да не про нее. Перепутал ты малость… Ну-ка, дайте сюда журнал, посмотрим, что она за птица.
— Английский, — сказал Шувалов. — Не больно узнаешь-то.
Геннадий нашел нужную страницу и стал читать: «…известность пришла к ней не сразу. Подобно сотням других актрис, Вивьен Николь целиком зависела от случая, от конъюнктуры, от улыбки судьбы, и пока судьба не спешила улыбаться, ей приходилось зарабатывать свой хлеб в рекламных фотоателье…»
— Ну вот, — сказал Шувалов. — Видишь? От хорошей жизни, да?.. Постой, ты что, по-английски читаешь, что ли?
— Балуюсь.
Он взял еще один журнал, на этот раз немецкий, и тоже прочитал оттуда кусок.
— Ну-ка, погоди… — Шувалов порылся в тумбочке и достал небольшую глянцевую книжку. — Не посмотришь, что тут написано? Беда, и только. Получили мы импортный дефектоскоп для мастерских, а инструкция видел какая? Немецкая. Никто ни слова… Ты погоди, не торопись, я карандаш возьму…
Геннадий перевел, Шувалов все аккуратно записал, потом сказал:
— Сила! А то вот сидишь без языка, как все равно рыба.
— А я что говорил? — отозвался Алексей. — Одно слово — альтурист!
— Дам я тебе взбучку, близнец, — пообещал Геннадий, но тут же улыбнулся, потому что у Алексея был такой вид, словно это он отыскал Русанова и привел его сюда.
— Слушай, а ты много языков знаешь? — спросил Демин, самый молчаливый и неприметный.
— Порядочно.
— Странно… И чего же ты шоферишь? Я бы… Ого! В министерстве где-нибудь работал или туристов возил… Нет, серьезно, почему ты не по языкам работаешь?
«Вот пристал, дурачок! Почему да почему. Так я тебе и сказал».
— Почему, говоришь? Да потому, что у каждого человека есть свое любимое дело. Понял? У меня такое дело — машина. А языки — баловство. Ты, видно, не очень-то любишь свою профессию, раз можешь с такой легкостью ее сменить.
— Ну, это как смотреть, — не очень дружелюбно сказал Демин. — Хуже других я пока не работал.
В дверь заглянул Герасим.
— Привет честной компании!
— Как там Пифагор? — спросил Шувалов.
— Как положено. Бутылки на столе, сам под столом. Выгонять будем. Хватит… Идем, Гена, а то тебя тут заговорят.

Герасим привел его в гараж. Это был дворец. Геннадий облазил ямы, боксы, душевые, вулканизацию, посидел за диспетчерским столом. Повсюду пахло дорогой. Пылью, бензином и тем особым запахом, который складывается из десятка других.
В углу стояла новенькая «Татра».
— Хороша? Можешь хоть завтра садиться. Ну, не завтра, а дня через три оформим. У нас быстро.
Черт возьми! Что делать? Были бы хоть какие-нибудь права, хоть трижды проколотый талон, а то ведь пустота… Мне так нужна сейчас машина, дорога, этот запах… Буду сидеть в кабине, кидать под ноги километры и петь песни!.. Ни хрена я не буду. А жаль… Тут работают славные чижики-пыжики, добрые ребята, которые через два месяца стали бы носить меня на руках…

Герасим между тем продолжал:
— Завтра сходишь на «Ветреный», увидишь, что ничего тебе не светит, и придешь обратно. Мы с тобой заявление напишем, автобиографию, все, как положено…
Возле клуба было многолюдно. Все стояли и махали руками, потому что комары под вечер совсем обнаглели, не боялись уже ни дыма от костров, ни мази, от которой люди плачут, а комары смеются.
— Я тебе про девочек что говорил? То-то… А вот эту видишь, в кожаной куртке? Очень хорошая женщина. Корреспондент, между прочим. Из районной газеты. Простая… Хочешь познакомлю?
— Не хочу. Я буду знакомиться с корреспондентами, когда мне Героя Труда дадут.
— Как знаешь… Она сюда сама идет. Ну, ясное дело. Статью я ей какую-то обещал, убей меня, не помню какую…
Он принял покаянный вид.
— Мария Ильинична, здравствуйте! Все знаю. Не сердитесь? Ну, хорошо…
Они стали о чем-то говорить, а Геннадий смотрел на девушку и улыбался. Кожаная куртка, берет, духами пахнет. Стоит рядом, хлопает глазами… Совсем забыл, что они существуют, вот такие… Дикарь, ей-богу… Он по привычке съежился, чтобы лацканы пиджака не торчали на груди уродливыми складками, спрятал за спину руки, но вспомнил, что на нем хороший серый костюм, и ему сразу как-то стало свободней…
— Передайте Аркадию Семеновичу, пусть хоть заглянет, как мы тут устроились, — говорил Герасим.
— С удовольствием передам.
Геннадий вдруг понял, что ему надо делать. Ну конечно… Только так. Он огляделся, увидел неподалеку брезентовый газик.
— Вы сейчас домой?
— Это наш новый шофер, — сказал Герасим.
— Домой.
— Меня возьмете? Через пять минут, ладно? Сможете подождать?
— Хоть пятнадцать. Я не тороплюсь.
— Ты куда? — удивился Герасим.
— Идем, все поймешь… Слушай, дело такое. Я согласен. Буду работать здесь, мне все чертовски понравилось… Сейчас я переоденусь у тебя и еду за барахлом и документами. Через два дня жди. Готовь пельмени, они мне тоже понравились.
— Чего такая спешка? Завтра бы поехал.
— Нет. Я все так делаю, Герасим. С ходу…
Через пять минут он сидел в машине. Да, он знает, что надо делать.
— Вам куда? — спросила корреспондент, когда они въехали в районный центр.
— Остановите у больницы…
Теперь не перепутать. Он показывал в окно свой дом… Ага, вот этот, с палисадником. Собаки у него, случайно, нет?..
Как все это получится, Геннадий не знал и даже отдаленно не представлял себе, что скажет Шлендеру и как его Шлендер встретит, но по дороге специально старался не думать об этом.
Весь сегодняшний день, начиная с той минуты, когда он проснулся чуть свет и понял, что выходит из больницы, весь этот невероятно длинный, наполненный событиями день он прожил на сплошных нервах и сейчас чувствовал, что ему все трудней и трудней думать о чем-то спокойно. А думать надо было спокойно. Не сегодня и не вчера пришли эти мысли, они давно осаждали его, давно зрели подспудно, но это были мысли-призраки, а сегодня он начинает действовать, и надо, чтобы эти призраки обросли плотью…

Он был возбужден. Он чувствовал себя так, словно был пьян, но не от вина, а от собственной смелости, дерзости, от того, что решил наступить самому себе на горло, вытащить себя из того болота, что уже совсем было засосало его. Он и верил, и не верил, что это возможно, и знал — конечно, знал, как это будет трудно, а поэтому старался сделать все скорее, как можно скорее. Его возбуждение это защитная реакция организма, только в таком состоянии полуотчаянной храбрости и безрассудства он и мог сейчас что-то делать, боялся, что его хватит ненадолго, и потому спешил.
Мысли роились, вертелись в голове, сталкивались одна с другой… Это были даже не мысли, не конкретное «что делать?», а лихорадочный танец вокруг одной и тон же истины — надо выбираться из кошмара. Так больше нельзя… Нельзя. Надо выбираться…

Стараясь ни о чем не думать по дороге, он ухитрился так взвинтить и взбудоражить себя, что возле дома Шлендера вынужден был немного постоять и собраться с мыслями. Главное — жизнь начинается заново. Это основное положение. Все прочее приложится…
Шлендер встретил его так, будто Геннадий всего полчаса назад вышел в булочную за хлебом. Он был взъерошенный, слегка сонный. Геннадий растерялся.
— Вот видите… Пришел. Немного неожиданно, правда?
— Немного, — улыбнулся доктор. — Я знал, что ты придешь.
— Откуда? Я сам не знал.
— Ты многого еще не знаешь… Проходи. Чай пить будешь?

Он вышел на кухню. Геннадий огляделся. Вещи — это почти человек, а ему хотелось вот сейчас, за эти минуты, попытаться до конца понять, кто же он все-таки есть, Аркадий Семенович, рыжий доктор, к которому он пришел за помощью… Черт возьми, удивись он сейчас, скажи что-нибудь несообразное, Геннадию было бы легче… Как начать? Сказать — доктор, мне нужны нрава и деньги, мне обязательно завтра или послезавтра нужны права и деньги? Нет, он не выгонит, не пошлет к черту. Больше того, Геннадий почти наверняка знал, что Шлендер сделает все возможное. Почему? Вот это-то и хотелось бы узнать… Кто ты такой, доктор? Почему просиживал возле меня целыми днями, говорил со мной, смотрел серьезно и строго, без снисходительного осуждения?..
Комната была забита книгами. Они заполняли стены так, что нельзя было понять, обои там или штукатурка. А между книг, на книгах и под книгами лежали, стояли и висели медные тарелки, гравюры, невероятных размеров кристаллы горного хрусталя, ножи из мамонтовой кости, японский веер, палехские шкатулки и еще масса самых неожиданных и ярких вещей. На подоконнике стояли две большие синие кастрюли. В одной цвели розы, в другой торчал кактус.

«Барахолка, — подумал Геннадий. — Нет, не знаю… В такой комнате может жить кто угодно. Званцев тоже жил среди книг…» И вдруг он увидел в самом дальнем углу стеллажа маленькую деревянную бригантину. Она была сделана неуклюже, грубо, но как-то по-особенному, ухарски, словно бы мастер, делавший ее, подмигивал при этом самому себе. Рядом с бригантиной на стене было написано: «Держать на освещенное окно господина Флобера».

— Чего такая спешка? Завтра бы поехал.

— Нет. Я все так делаю, Герасим. С ходу…

Через пять минут он сидел в машине. Да, он знает, что надо делать.

— Вам куда? — спросила корреспондент, когда они въехали в районный центр.

— Остановите у больницы…

Теперь не перепутать. Он показывал в окно свой дом… Ага, вот этот, с палисадником. Собаки у него, случайно, нет?..

Как все это получится, Геннадий не знал и даже отдаленно не представлял себе, что скажет Шлендеру и как его Шлендер встретит, но по дороге специально старался не думать об этом.

Весь сегодняшний день, начиная с той минуты, когда он проснулся чуть свет и понял, что выходит из больницы, весь этот невероятно длинный, наполненный событиями день он прожил на сплошных нервах и сейчас чувствовал, что ему все трудней и трудней думать о чем-то спокойно. А думать надо было спокойно. Не сегодня и не вчера пришли эти мысли, они давно осаждали его, давно зрели подспудно, но это были мысли-призраки, а сегодня он начинает действовать, и надо, чтобы эти призраки обросли плотью…

Он был возбужден. Он чувствовал себя так, словно был пьян, но не от вина, а от собственной смелости, дерзости, от того, что решил наступить самому себе на горло, вытащить себя из того болота, что уже совсем было засосало его. Он и верил, и не верил, что это возможно, и знал — конечно, знал, как это будет трудно, а поэтому старался сделать все скорее, как можно скорее. Его возбуждение это защитная реакция организма, только в таком состоянии полуотчаянной храбрости и безрассудства он и мог сейчас что-то делать, боялся, что его хватит ненадолго, и потому спешил.
Мысли роились, вертелись в голове, сталкивались одна с другой… Это были даже не мысли, не конкретное «что делать?», а лихорадочный танец вокруг одной и тон же истины — надо выбираться из кошмара. Так больше нельзя… Нельзя. Надо выбираться…

Стараясь ни о чем не думать по дороге, он ухитрился так взвинтить и взбудоражить себя, что возле дома Шлендера вынужден был немного постоять и собраться с мыслями. Главное — жизнь начинается заново. Это основное положение. Все прочее приложится…

Шлендер встретил его так, будто Геннадий всего полчаса назад вышел в булочную за хлебом. Он был взъерошенный, слегка сонный. Геннадий растерялся.

— Вот видите… Пришел. Немного неожиданно, правда?

— Немного, — улыбнулся доктор. — Я знал, что ты придешь.

— Откуда? Я сам не знал.

— Ты многого еще не знаешь… Проходи. Чай пить будешь?

Он вышел на кухню. Геннадий огляделся. Вещи — это почти человек, а ему хотелось вот сейчас, за эти минуты, попытаться до конца понять, кто же он все-таки есть, Аркадий Семенович, рыжий доктор, к которому он пришел за помощью… Черт возьми, удивись он сейчас, скажи что-нибудь несообразное, Геннадию было бы легче… Как начать? Сказать — доктор, мне нужны нрава и деньги, мне обязательно завтра или послезавтра нужны права и деньги? Нет, он не выгонит, не пошлет к черту. Больше того, Геннадий почти наверняка знал, что Шлендер сделает все возможное. Почему? Вот это-то и хотелось бы узнать… Кто ты такой, доктор? Почему просиживал возле меня целыми днями, говорил со мной, смотрел серьезно и строго, без снисходительного осуждения?..
Комната была забита книгами. Они заполняли стены так, что нельзя было понять, обои там или штукатурка. А между книг, на книгах и под книгами лежали, стояли и висели медные тарелки, гравюры, невероятных размеров кристаллы горного хрусталя, ножи из мамонтовой кости, японский веер, палехские шкатулки и еще масса самых неожиданных и ярких вещей. На подоконнике стояли две большие синие кастрюли. В одной цвели розы, в другой торчал кактус.

«Барахолка, — подумал Геннадий. — Нет, не знаю… В такой комнате может жить кто угодно. Званцев тоже жил среди книг…» И вдруг он увидел в самом дальнем углу стеллажа маленькую деревянную бригантину. Она была сделана неуклюже, грубо, но как-то по-особенному, ухарски, словно бы мастер, делавший ее, подмигивал при этом самому себе. Рядом с бригантиной на стене было написано: «Держать на освещенное окно господина Флобера».
— Что это? — спросил Геннадий, когда Шлендер вернулся. — И почему… Флобера?
— Так было написано в старых лоциях, Гена… Дело в том, что Флобер жил в Марселе, в небольшом домике, который стоял на скалистом обрыве возле самого моря и был виден издалека. Флобер работал по ночам, работал, как тебе известно, много, и моряки знали, что скорее рухнет маяк, чем погаснет его окно. Вот так… «Держать на освещенное окно господина Флобера», — говорили моряки. Я думаю, многим из нас надо держать на это окно.

Он сел, разлил чай. Неожиданно рассмеялся.

— Ты посмотри, что у меня на руке? Видишь? Якорь… А в море был всего один раз, да и то лучше не вспоминать… Всю жизнь меня тянуло к черту на кулички, куда-нибудь на Гаваи, под Южный Крест или хотя бы на Фудзияму посмотреть собственными глазами, а получилось так, что двадцать лет сижу на одном месте, вырезаю аппендициты и ставлю клизмы… Между прочим, эту бригантину мне подарил мой друг двадцать пять лет назад. У него в то время, кроме якоря на руке, вся грудь была в морских сюжетах… Собирался затмить адмирала Нельсона. Сейчас он директор совхоза, выращивает свиней.

«Если это притча, то я ни черта не понял, — подумал Геннадий. — Все равно, люблю сумасшедших… Таких вот романтиков, которые всю жизнь носят теплые подштанники и мечтают о Северном полюсе… Но не важно. Лучше ты меня все-таки спроси, зачем я пришел. Ну, спроси же… Не делай вид, что это в порядке вещей — приходить в дом к не очень-то, в общем, знакомому человеку, да еще в одиннадцатом часу, и сидеть, распивать чаи…»

— Ездил устраиваться на работу, — сказал Геннадий.

— Ну и как?

— Лучше не придумаешь. Познакомился с неким Герасимом Княжанским, бригадиром автобазы. Приглашает к себе. Обещает хоть завтра дать новую «Татру». Это не часто бывает. Между прочим, вы ведь его знаете.

— Знаю, — кивнул Шлендер. — Очень дельный парень. Да и все там хлопцы неплохие. Тебе бы подошло… Но я не понимаю одного — какое ты имеешь ко всему этому отношение? Ты ведь не шофер?
— Я шофер, Аркадий Семенович. Очень хороший шофер, поверьте мне. Второй класс, а лучше сказать — первый. Не успел пройти переаттестацию, потому что в прошлом году меня лишили прав. Совсем лишили. За систематическое пьянство при исполнении служебных обязанностей. Вот какой винегрет.

— Крепко, — хмыкнул Шлендер. — Значит, ничего у тебя не получится с Герасимом?

— Надо, чтобы получилось.

— А как? Это возможно?

— Вполне возможно. Людей неисправимых нет. Так ведь? Это и в ГАИ знают, и вообще такова постановка вопроса в нашей советской системе воспитания… Вы депутат областного Совета. Если вы очень захотите, если вы скажете в ГАИ, что вот, мол, такое дело, шофер Русанов нуждается в снисхождении…

— Ты думаешь, я скажу?

— Уверен, Аркадий Семенович. Иначе бы я не пришел… Правда, перед этим вы, возможно, скажете мне что-нибудь вроде того, что ты, мол, представляешь себе, Геннадий, какую я беру на себя ответственность? И далее в таком духе. Но я не обижусь, честное слово, Аркадий Семенович, не обижусь, вы ведь действительно берете на себя ответственность.

— Ну-ну! — Шлендер даже поморщился. — А еще что?

— Да вот, собственно, и все… Разве поделиться с вами некоторыми наблюдениями? Я, например, заметил, что делающие добро питают к своим подопечным самый большой интерес. Скажем, вытащили вы человека из проруби и ему же благодарны, что он вас на хорошее дело подвигнул. Понимаете?
— Ну, артист! — рассмеялся Шлендер. — Ты знаешь, я вот смотрю на тебя и думаю — что это? Наглость или простодушие?

— Это обаяние, Аркадий Семенович. Хорошо отрепетированное обаяние. Я по дороге тщательно взвесил каждое слово и примерно знал, как вы будете реагировать. Я даже знал, что вы мне скажете: «Что это? Наглость или простодушие?» — и придумал ответ — это обаяние…

— Врешь ты все, — снова рассмеялся Шлендер. ...


https://www.litmir.me/br/?b=557833&p=27
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment