amapok (52vadim) wrote,
amapok
52vadim

Categories:

Юрий Васильев. «Карьера» Русанова

...Он говорит Японцу:
— Ты спрашивал, откуда я? Хочешь, скажу? Я из того мира, где голые глупые люди едут в Хорезм лечить от лихорадки таких же голых дрожащих людишек… Ты никогда не дрожал? Не боялся Большой Медведицы? Ты слышал о Левенгуке? Он видел в капле воды микробов, и человечество испугалось. Глупое человечество. Человек сам себе микроб!
— Идем ко мне, мой ми-и-лай, — неожиданно заголосила Валентина. — В мой те-ее-рем-те-е-ере-мок!..
— Замолчи, стервь, — спокойно сказал Рябой. — Песни в праздник петь надо, а сегодня, чай, будни. Не мешай человека слушать… Про микробов я так понимаю, что жизнь наша мелкая и поганая, как у тех микробов, что в гною? Или ты к другому?
— Я к другому…
По столу бегали тараканы. Японец, сидевший напротив, ловил их и топил в банке с огуречным рассолом. В комнате стоял тяжелый запах.
Длинный дощатый стол похож на дорогу. Бутылки на нем, как верстовые столбы… Когда началась эта дорога и кто там сидит, в самом дальнем ее конце? Японец? Или Иван Изотович, Пашкин дядя? Может быть, он снова встанет сейчас, возьмет тебя, словно котенка, за шиворот и выбросит из-за стола… Видишь, он уже встал, он идет к тебе, говорит тихо, так тихо, чтобы только ты слышал: «Твой отчим подлец».
Ты улыбнись. Улыбнись, ну! Что же еще? Он прав. Прав. Ты жил с ним вместе и пил на его деньги!
— Хватит!!
Со звоном упали стаканы.
— Слышите — с меня хватит!! Хватит! Я заплатил… За все заплатил! Что еще нужно? Веревку на шею?
— Спятил ты, что ли? — спросил Рябой. — Ну, заплатил и заплатил. Бесплатно нынче не дают. Чего орать-то?
«Вот оно, подошло, подкатило, — лихорадочно думал Геннадий. — Сейчас я буду рассказывать, как хоронили профессора Токарева и за его гробом шли те, кто заставил его подписаться под собственной кончиной. Буду рассказывать, как душила меня ненависть к отчиму и его друзьям, полинялым и замшелым, но все еще живым, как пугался я собственных мыслей и прятался в теплых ресторанах, как слабела память, как меня побили на ринге, как ужас сковывал при мысли, что все это могло быть только со мной — и случилось. Было поздно — я прятался по темным углам до тех пор, пока не привык к темноте и уже не мог выносить света…»

— Нет! Ничего я рассказывать не буду! Не буду! Я сам ничего не помню и помнить не хочу! К черту. Долги я выплатил. Не хватит ли? Отоспаться, отдохнуть, подумать. Ведь только двадцать шесть. Или — уже двадцать шесть? А в мире есть река Амазонка, на которой я не был, есть красивые женщины, которых я не любил, и стихи, которые я еще не прочитал и не написал. Нет, мы еще подумаем. Мы обязательно подумаем!
— Чего бормочешь? — спросил Японец.
— Подумаем, говорю. Мудрые тебе слова втолковываю. Не ходи по косогору, сапоги стопчешь. Ходи по газонам, это проверено. Что тебе в косогоре?

Геннадий что-то еще говорил, но его уже никто не слушал, потому что бутылки на столе были пусты. Японец блаженно улыбался и мурлыкал что-то про себя, а Рябой хоть и сидел по-прежнему прямо, смотрел не на Геннадия, а куда-то в угол, и глаза у него были белые. Валентина заснула. Начинался спад. Тараканы завладели столом, шуршали бумагой и колбасной оберткой, опасливо обходили лужицы пролитого вина.
Рябой вдруг словно стряхнул с себя оцепенение и достал из-под стола еще бутылку.
— Ну вот что, хватит, а то скисли все от сухости. Вденем по стопарю, да это… Делом пора заниматься.
«У каждого свои дела, — равнодушно подумал Геннадий. — У каждого свои… Мое дело — бутыль допить, не пропадать же добру…»
Японец подошел к Валентине.
— Храпит, зараза… Умаялась. Ну, ничего, пусть досыпает. Пусть ей хороший сон приснится. А то утром — похмелье жестокое.
Он подошел к платяному шкафу, растворил дверцы и вынул из него шкатулку.
— Вот так, значит, — криво усмехнувшись, пояснил Японец, глядя на Геннадия. — Ликвидируем малину. Уходим на зимние квартиры… Попила она из нас — теперь можно и рассчитаться… — Он открыл шкатулку и вывалил на стол деньги. Денег было много. А сверху лежали часы Геннадия.
— Тебя мы в долю не берем, — сказал Рябой. — Ты человек пришлый, не обессудь. Часики вот забери, часики хорошие.
— Сволочи вы, — оторопело сказал Геннадий, никак не ожидавший такого поворота событий. — Я водку жру — это хоть сверх горла, а бабу грабить я не буду. И вам не дам. Как пришли, так и уйдем. Ясно я выражаюсь? Положите гроши на место.
Рябой тихо рассмеялся.
— И откуда ты такой шустрый? Почему ты громко разговариваешь, когда тебе слова никто не давал?
Действительно, почему? Какое ему дело до этой грязной бабы, она их ничуть не лучше, такая же оторва…
— Положи деньги! — громко повторил Геннадий. — С деньгами ты отсюда не выйдешь.
Рябой с минуту смотрел на Геннадия. Наверное думал: сразу его пришить, клопа вонючего, или пугнуть?
— Ты сюда зачем пришел? — спросил он тихим свистящим шепотом. — Речами пробавляться? Так запомни, мы тебя, стервь, ублажать не будем, мы тебя скрутим, сломаем и выкинем. Понял? Бери себя скорее на руки и чеши отсюда, пока не забудешь, где был. Ну?! — Он поднялся и сделал шаг к Геннадию.
Тот стоял посреди комнаты в залитой вином рубахе и улыбался. Он был сейчас настолько не похож на того согбенного и хлипкого ханурика, который всего лишь минуту назад городил за столом какую-то чушь и тыкал окурок в селедочницу, что Рябой на секунду опешил.
— Никак, вы собираетесь меня бить? — спросил Геннадий. — Это даже интересно…
Пять лет он заливал себя вином, коптил в чаду вонючих комнатенок, морил хмельной бессонницей и развинчивал пьяными истериками; пять лет он травил в себе все человеческое, все, что привык уже называть бранным словом «эмоции», и добился в этом немалого, но сейчас словно вынырнуло из какой-то глубокой темени то немногое, что сберег, чего не вытравил и вытравить не мог. Не было мыслей и рассуждений. Был толчок. Так надо…
Рябой молча вынул нож.
— Ну, падаль, — сказал Геннадий и, смутно соображая, что может сейчас убить, наотмашь ребром ладони ударил по горлу; нож звякнул о стекло. Рябой влепился в угол. Геннадий обернулся, чтобы схватить Японца, и упал, поскользнувшись на селедочном объедке…


13

Хирург районной больницы Аркадий Семенович Шлендер был человек упрямый. Кроме того, он был человек с юмором: всякий раз, когда ему пытались поставить телефон, он говорил, что телефон у хирурга — это маленький шантаж на дому: ни поесть по-человечески, ни отдохнуть.
— И потом, — добавлял он, — я живу против больницы, ежели кто всерьез помирает, санитара пришлют, а по пустякам меня нет дома.
Была у него еще любимая фраза о том, что вот, мол, какая у нас лихая жизнь, а жаловаться некому, потому что не только майора Пронина и других умных капитанов милиции отрывают среди ночи от преферанса, но и бедных хирургов тоже не оставляют в покое.
Эту фразу ему пришлось произнести в воскресенье после обеда, когда он, совсем уж было устроившись читать «Медную пуговицу», увидел на крыльце санитара. Тот вежливо откашлялся и сказал, что привезли тяжелого парня с пробитой головой и порезанного.
— Пьют, паразиты, а нам похмелье, — добавил он. — Крови из него вытекло — ведро, не меньше. Белый весь, аж синий…
Аркадий Семенович как мог пригладил свою вечно растрепанную рыжую шевелюру без единого седого волоса, которая в нелепом сочетании с черными глазами и белыми кустиками бровей придавала ему слегка диковатый вид, и отправился в больницу. Там в приемном покое сидел автоинспектор Самохин, толстый и неопрятный человек с изрытым оспой лицом. Он рассказывал:
— Валентину все знаете, да? Так вот, иду я с дежурства, а тут дождь накрапывает, слякотно, решил — дай, думаю, напрямик срежу, через шанхай… Тьфу! Сжег бы я давно эти бараки, глядеть на них стыдно… Слышу вдруг — кричат, только не разобрать что. Я бегом на крик, а там в сенях лежит эта самая Валентина, голая вся и лыка не вяжет. Открываю дверь — вот он, голубчик, на полу распростертый, крови вокруг, словно кабана зарезали.
— Страсти какие, — качают головами сестры. — А все вино.
— То-то и оно. Вино да девки… И сам хорош — порядочный разве будет по таким тварям таскаться?.. Между прочим, документы при нем были. Тунеядец. В университете учился.
Шлендер поморщился. Он не любил автоинспектора по многим причинам — и потому, что глаза у него какие-то желтые, невыспавшиеся, и потому, что при встрече он всегда сует потную ладонь, так что приходится потом вытирать руку, но главное за то, что Самохин был картежником, а с картежниками у Шлендера были свои счеты…

Оперировал Аркадий Семенович долго. Тут была и потеря крови, и шок, и трещина в черепе, но ничего особенно страшного, потому что доставили парня вовремя, а из четырех ножевых ран только одна слегка задела легкое. Больница у них хоть куда, операционная сестра — лучше не сыщешь, так что порезанный донжуан или кто он там есть, этот тунеядец, может себе помаленьку выздоравливать. С такими мыслями доктор вернулся домой и снова взялся за «Медную пуговицу», однако и на этот раз читать ему помешал все тот же «тунеядец». Сначала перед глазами долго мельтешила чья-то знакомая физиономия, потом, вспомнив слова Самохина — «в университете учился», Аркадий Семенович даже присвистнул, что при его возрасте и внешности тоже выглядело несколько диковато.

— Ну, карусель! — сказал он себе. — Ну, цирк! Мемуары буду писать, честное слово. То меня, старую рухлядь, кидают черт-те куда на парашюте, чтобы я между небом и землей помер от страха, то вот извольте…

Потом ему стало не по себе. Карусель каруселью, но, черт возьми, этих дырок в спине у парня могло бы не быть…

Он вспомнил, как третьего дня сидел в поселковом парке и курил. Мимо прошел потрепанного вида человек, потом вернулся, похлопал себя по карманам и сел.

— А что, батя, папироской я у тебя не разживусь?

Шлендера обдало тяжелым перегаром. Он молча протянул пачку.

— Благодарствую. На пятерочку, случаем, не разоритесь?

— Зачем?

— Ну так… На пиво.

— Не дам.

— А на хлеб?

— Тоже не дам.

— Какого черта спрашиваете в таком случае?

— Это я от неожиданности, — усмехнулся Шлендер. — Давно, знаешь ли, пятерочки у меня не клянчили.

— Вот-вот… Интеллигентная душа! Нет чтобы отматерить… Стыдно за меня, да? А вы не стыдитесь, не надо, ибо мертвые сраму не имут. Алкоголик отличается от покойника знаете чем? Немногим. Он отличается неистребимой тягой к пустопорожней болтовне, но для этого ему нужна минимум пятерочка. Понимаете? А собеседник ему не очень нужен… И знаете, что в этом самое примечательное? То, что это не трагично. Нет! Это просто… так есть. И все тут… Хотите, я почитаю вам стихи? Нет? Я понимаю: стихи и перегар несовместимы, да?
— Ладно, — сказал Шлендер, поднимаясь. — Я пошел. Вот тебе рубль, держи. Только уж от стихов меня избавь.
— Спасибо… Взяточка, так сказать, да? Отступное, чтобы я вам хорошего поэта не портил, не читал его в скотском состоянии? Я оценил. А почему вы мне не скажете, что пить и попрошайничать стыдно? Это ведь модно сейчас — воспитывать.

— Алкоголики сраму не имут, ты же сам говоришь.

— Ох, и пропью я ваш рубль.

— Пей на здоровье.

— Добрая вы душа.

— Ну нет, я не добрый. Я просто не знаю, что с такими хануриками делать. Высылать вроде бы дальше некуда. Лечить? Давно ты таким вот образом?

Парень смотрел на Шлендера почти совсем трезвыми глазами.

— Давно, — легко кивнул он.

— Не работаешь?

— Когда как.

— А на какие гроши пьешь?

— Сам удивляюсь.

Шлендер снова сел, вынул сигареты.

— Кури.

— Закурю… Значит, потянуло-таки вас на душеспасительную беседу? И отчего это, скажите мне, в каждом сидит эдакая потребность вынуть из человека нутро, подержать его в руках, пощупать, а то и понюхать — посмотреть, словом, из чего он внутри сделан, а потом запихать всю эту требуху обратно… Да еще спросить — не беспокоит ли?

— Ой, ну комик ты, — рассмеялся Аркадий Семенович. — Ну, уморил! Я-то ведь и впрямь всю вашу человеческую требуху каждый день в руках держу и обратно запихиваю.

— Хирург?

— Хирург.

— Благородная профессия… Книги о вас пишут, как вы по ночам не спите. И еще пишут, как вы терзаетесь, какие муки принимаете, когда свою любимую науку и своих друзей в дерьме вымажете… Кандидат? Вид у вас кандидатский. И как? Среди вас уже есть такие, что не переходят… Ну, не переходят каждый раз на освещенную сторону улицы? Главное — вовремя перейти. Так исповедывал профессор Званцев. Вы не читали его труды, его собрание сочинений, переплетенное в иудину кожу? Нет, конечно. Он пигмей… Представьте — нагадить в аквариум с золотыми рыбками! Бр-р! Да? А жить с проституткой в чине профессора и каждый день подавать ему руку, полагая, что длань эта денно и нощно сеет разумное, доброе, вечное?.. Вы идите. Я неврастеник, как все алкаши… А рубль я ваш пропью. За упокой былых времен и как это там?.. Ладно. Хрен с ним. Точка.

Он замолчал. Лицо его теперь казалось Шлендеру молодым, даже чем-то приятным, хотя под густой щетиной просвечивала синеватая кожа давно и основательно пьющего человека.

— Расскажи подробней, — попросил Шлендер.

— Не хочу… Я их наизусть выучил, все эти подробности… В рубашку плакал, как щенок, теперь… Чего теперь рассказывать? Двадцать шесть лет, три курса университета, трудовая книжка, по которой можно изучать географию Союза… Отчим — профессор. Банально и просто, как видите. Спившееся чадо из обеспеченной семьи.

— Звать тебя как? — зачем-то спросил Шлендер.

— Геннадий.

— Помочь я тебе ничем не могу?

— А зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем, говорю, помогать? Вот ведь… тянет всех на потребительский гуманизм! Валяйте, водите меня к себе. Оденьте, обуйте. Как Жана Вальжана. А я у вас потом столовое серебро стяну. — Он грубо рассмеялся. — Помочь… Когда человеку гроб сколачивать пора, врачи его от гриппа лечат или бородавку ему на носу выводят… Чем вы поможете человеку, у которого перебит позвоночник? И потом… если он не хочет — понимаете? — не хочет, чтобы ему помогали.

Он как-то сразу сник и снова стал серым, тяжелым, старым.



— Тебе чем позвоночник сломали? Водкой? Мировая скорбь заела?



— Есть такая наука — сопромат, — продолжал Геннадий, не обращая внимания на язвительный тон Шлендера. — Так вот, меня плохо выстроили. Без учета среды. Напичкали всякими глупостями в золоченой бумажке, потом я бумажку ту развернул, а внутри — дерьмо… Вот так.

Шлендер вдруг разозлился.

— Дурак ты! Дурак и позер! Спину ему перебили, видите ли… Затасканные штучки. Никто почему-то не жалуется, что сам себе голову открутил.

— Все-то вы знаете, — равнодушно сказал Геннадий. — Мудрый вы… Ладно, поговорили, и будет. Идите своей дорогой, а то я опять сорвусь и такую вам истерику закачу… Мне не привыкать.

— Я пойду.

— Вот и идите… Закурить только оставьте, если не жалко.

Аркадий Семенович уже совсем было дошел до дома, но, постояв у подъезда, повернул обратно. Осталось что-то недоговоренное. Или недоделанное? Хотя — что? Алкоголиков не видел? Слава богу, повидал всяких и разных. И Ростана читали, и Есенина.

Парня на лавке не было.

Сейчас, припомнив все это, он снова подумал, что получилось как-то не так. Нелепо получилось. Выслушал все и ушел… А что надо было? Взять за руку, привести домой, вытереть сопли? Сам пьешь, сам и отвечай.

Так-то оно так. И все-таки — что-то не так…


https://www.litmir.me/br/?b=557833&p=20
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments