amapok (52vadim) wrote,
amapok
52vadim

Categories:

Юрий Васильев. «Карьера» Русанова


Посвящается А. В. Жигулину

Часть I

Постановление о прекращении уголовного дела
Поселок Та-Саланах.
5 июля 1959 года.

Следователь Та-Саланахского отделения милиции лейтенант Кузьмин, рассмотрев материалы уголовного дела №266,
установил:

5 мая 1959 года автоинспектор Та-Саланахской автоинспекции Самохин К. В., возвращаясь с дежурства, услышал в районе Кирпичного переулка крики о помощи. Прибыв на место происшествия, Самохин обнаружил в тамбуре дома № 7 полураздетую женщину в состоянии глубокого опьянения, а в комнате на полу был обнаружен гражданин Русанов Г. В., находящийся в бессознательном состоянии, как установлено медицинским освидетельствованием, вследствие проникающей ножевой раны в области спины и закрытого повреждения черепа.
Русанов Г. В. приехал в Та-Саланах из Магадана 4 мая сего года, чтобы устроиться на работу. Последние годы работал на пивзаводе в Хабаровске, в Благовещенске на санэпидстанции, рыбообработчиком на Курильских островах, грузчиком в Находке. Нигде подолгу не задерживался вследствие того, что болен алкоголизмом.
5 мая утром на автовокзале поселка Та-Саланах встретился с двумя людьми, которые назвали себя Японцем и Рябым. Все трое выпили в буфете, затем Японец предложил Русанову продолжить выпивку у знакомой женщины, которой оказалась Язвицкая В. К. Через час на квартире Язвицкой возникла драка. Причины драки Русанов не помнит. Его ударили бутылкой по голове. Больше он ничего не помнит и показать не может.

…Язвицкая Валентина Кирилловна ранее неоднократно предупреждалась о выселении на основании постоянных жалоб соседей на невозможность совместного проживания. Японца и Рябого ранее не встречала. Они попросили разрешения выпить у нее в комнате, потом она опьянела и заснула. Проснулась, когда Русанов лежал на полу без сознания, а указанные лица скрылись…
Следователь посмотрел в окно и усмехнулся про себя, подумав, что окно не выручит. Надо искать. А как ты будешь искать, если даже сам потерпевший несет какую-то чушь, сегодня одно, завтра другое?
Странный тип. Учился в университете. Бросил. Поездил по России не хуже путешественника. Говорит — искал где лучше. Знаем мы этих ищущих! Пьяницы и бездельники в лучшем случае.
Интересно, что искал он у этой гулящей бабы, где его пристукнули?
Так-то оно так. А все-таки… Он снова придвинул к себе постановление, обмакнул перо в чернила и после минутного раздумья написал:

Принимая во внимание, что установленный законом срок следствия истек, а лица, совершившие преступление, не установлены, и руководствуясь п. «б» ст. 204 УПК РСФСР,
постановил:

Уголовное дело по факту причинения гражданину Русанову Г. В. тяжких телесных повреждений производством прекратить, розыск преступников продолжать.


Следователь Кузьмин был уже совсем не молод и за свою долгую жизнь повидал достаточно, чтобы уметь держать себя в руках, но Русанова он в первый же день почти возненавидел. Лежит весь в бинтах, как мумия, и откровенно издевается.

— Не переживайте, следователь! Если у вас из-за меня неприятности по работе, вы только намекните, что надо сказать, и я скажу. В лучшем виде подам, в литературной обработке. Это противоречит вашим принципам? Бросьте, следователь! К чему сомнения? Надо делать так, чтобы тебе было лучше, а истина перебьется. Ей не привыкать… Искренне вам советую, пока я такой добрый и глупый, воспользуйтесь этим, потом будет поздно. Можете заодно водочки прислать… С водки я такой разговорчивый — умрете, до чего интересно! Исповедь сына века! Не хотите? Жаль!.. А то бы мы с вами на паях соорудили целый роман под названием «Карьера Русанова»…

Потом, уже в последнюю встречу, сказал:
— Вы меня извините, товарищ следователь. И плюйте на меня… Плевать на меня — одно удовольствие!
— Так-то оно так, — повторил следователь. — А все-таки…
Он запер дело № 266 в сейф и пошел спать.

1

Если бы тем майским утром тысяча девятьсот сорок девятого года Геннадию Русанову сказали, что через пять лет он будет валяться на грязных нарах в Усть-Кедоне, а через десять лет его привезут в больницу с ножевой раной в спине; если бы ему сказали, что все эти длинные, темные годы, наполненные хмельным ужасом и постоянным изо дня в день желанием уйти, уехать, убежать от самого себя, у него впереди, — он бы не поверил. Потому что в это просто нельзя было поверить, проснувшись от яркого, щедрого солнца, стелящегося по полу медовыми квадратами, от гомона за распахнутыми окнами и от того, наконец, что тебе исполняется сегодня семнадцать лет…

— Доброе утро! — сказал он себе. — Позвольте поздравить вас с днем рождения и пожелать вам всяческих благ, в первую очередь, чтобы ваш любимый преподаватель математики свернул себе шею. Нет, пусть живет, я нынче добрый. Экзамены сданы, тройка по алгебре заработана.

Он встал и посмотрел на себя в зеркало. Ну кто бы мог подумать, что в этой бурлацкой груди бьется нежное сердце? Никто не подумает: разве это плечи баловня судьбы? Но заметь себе, Гена, все в строгой пропорции, так что, в общем-то, ничего. Приличный такой мальчик, с некоторой даже томностью во взгляде, если приглядеться.
В дверь постучали.

— Войдите!

Вошел Сальери — огромный рыжий волкодав с извиняющейся мордой. Он сегодня проспал, не разбудил Геннадия вовремя и теперь виляет хвостом.

— Не виляй, старина, можешь отдыхать до осени, я набираюсь сил, и будить меня больше не надо… Эге, да у тебя опять ухо разодрано! Влетело, что ли?

Облезлый кот Тюльпан колошматил Сальери почем зря, отбирал еду, загонял под диван. Геннадий предложил было назвать его Моцартом, дабы восстановить историческую справедливость, но мама сказала, что это кощунство.
Часы за стеной пробили десять.

— Порядочные люди на работе. Ладно, я тоже сбегу. Поеду с Павлом в Измайлово, буду лежать на траве и смотреть в небо… Ну-ка, это что такое?

Геннадий взял с тумбочки листок бумаги и присвистнул:

— Ну, старина! Не ожидал. Спасибо! Это… приятно, в общем.

Когда Геннадию исполнилось пятнадцать лет, его отчим, профессор Викентий Алексеевич Званцев, сказал:

— Вот ведь беда какая. Просто не знаю, что тебе подарить. В магазинах одни золотые портсигары.
— Подарите мне машину, — посоветовал Геннадий.
— Машину? Хм… Резон, конечно, в этом есть, но что ты с ней будешь делать?
— Буду гонять на ней по дачному поселку. Там ни одного милиционера.
— Хорошо, — сказал профессор. — Считай, что моя «Победа» принадлежит тебе.

В день шестнадцатилетия Викентий Алексеевич подарил ему автомобильные краги и корочки для удостоверения шофера.

— Очень остроумно, — сказал Геннадий. — Кстати, нельзя ли сменить левый задний баллон? Не баллон, а лысина.
— Ты наглеешь!
— Фи, профессор! Разве это так уж много для единственного пасынка? Я ведь не прошу отделать щиток китайской черешней…

В конце концов, это была игра, потому что не все ли равно, кому принадлежит в этом доме собрание сочинений Элизы Ожешко, резной буфет или машина? И все-таки Геннадию было приятно держать сейчас в руках дарственную, по которой он с сего числа является владельцем «Победы».

— Милый ты мой ученый! — рассмеялся Геннадий. — Снова ты меня надул! Права я получу ведь только через год… Ладно, Викентий Алексеевич, за мной не пропадет. Когда я через десять лет буду в белой чалме разъезжать по заграницам и беседовать с послами и шахинями, я подарю вам самый лучший «кадиллак». Или кусочек пирамиды. Как прикажете…

Завтрак стоял на столе в гостиной, потому что в столовой натирали полы, а есть на кухне домработница Даша не разрешала. Это было бы нарушением устоев, которые она хранила свято…
Русановы жили в огромной квартире со множеством комнат, чуланов и переходов, с изразцовыми печами и постоянным сквозняком.
Геннадий любил эту прочную, старую квартиру со своим устоявшимся за многие годы запахом и даже со своим сверчком за печкой, но уютнее всего он чувствовал себя в кабинете профессора, в полутьме, где тускло светились золотые обрезы собранной еще отцом библиотеки.
Завтрак стоял на столе в гостиной, потому что в столовой натирали полы, а есть на кухне домработница Даша не разрешала. Это было бы нарушением устоев, которые она хранила свято…
Русановы жили в огромной квартире со множеством комнат, чуланов и переходов, с изразцовыми печами и постоянным сквозняком.
Геннадий любил эту прочную, старую квартиру со своим устоявшимся за многие годы запахом и даже со своим сверчком за печкой, но уютнее всего он чувствовал себя в кабинете профессора, в полутьме, где тускло светились золотые обрезы собранной еще отцом библиотеки.
Здесь был особый мир. Здесь жил Писарев, Геннадий читал его и испытывал чувство суеверного страха оттого, что ему все понятно и все интересно. У себя в комнате Геннадий повесил его портрет и написал: «Помни! Он умер в двадцать семь лет, а сделал — на века».
Здесь жил Хайям, лукавый мудрец, который советовал выпить вино, пока его не выпили другие, а сам хмельному кубку предпочитал радостный хмель любви и дружбы.

— Он для тех, кто умеет читать, — говорил обычно их сосед, большой знаток и любитель Востока. — А кто не умеет, для тех он опасен. Он может посоветовать предать друга и насмеяться над истиной.

А еще здесь был камин. По воскресеньям они с Викентием Алексеевичем топили его специально припасенными смолистыми поленьями, садились в кресла возле небольшого столика с кофе, и профессор говорил, что англичане хоть и скучный народ, но с камином они придумали неплохо.
В такие вечера в кабинет приходила мать, ложилась на диван и читала. Геннадий всю жизнь помнит ее почему-то именно так — лежит, укрывшись пледом, и читает, время от времени поднимая голову, словно проверяя, все ли на месте.
Отец Геннадия умер. Это было так давно, что он ничего не помнил, кроме того, что в доме всегда было много всяких людей. Но зато он хорошо помнил день, когда их давний знакомый Викентий Алексеевич Званцев перестал быть просто знакомым и сделался его отчимом.
Все получилось просто. Вернувшись из школы, Геннадий еще в прихожей услышал неторопливый голос профессора, которого помнил столько же, сколько себя, успел за эти годы привыкнуть и к толстой собачьей дохе, и к ботам, что всегда аккуратно стояли под вешалкой, и к тому, что он сидит с мамой в гостиной и пьет чай из специального стакана с подстаканником, что-нибудь рассказывает, обязательно интересное. Рассказывая, он обращался не только к маме, но и к Геннадию, с самых ранних лет признав в нем ровню, и это, пожалуй, больше, чем что-нибудь другое, привязало Геннадия к Званцеву.
Викентий Алексеевич был высок, сухощав, рассеян, любил кошек, носил очки в золотой оправе, толстый шарф и вязаную фуфайку, страдал бессонницей. Он заведовал кафедрой физиологии в том же институте, где работал когда-то отец, и был влюблен в мать чуть ли не со школьных времен.
Эта романтическая история Геннадию положительно нравилась, хотя он иногда и улыбался про себя при виде трости с набалдашником и суконных бот, стоявших под вешалкой.
На этот раз профессор был в пиджачной паре, отчего выглядел слегка фатовато. Он усадил Геннадия рядом с собой, налил ему рюмку вина, чего никогда раньше не делал, и сказал, что они с мамой решили пожениться. Какие у него есть по этому поводу соображения?

— Вам жить, — сказал Геннадий. — Тем более, что рано или поздно это должно было случиться. Надеюсь только, что профессор не будет ставить меня в угол? А честно говоря, я рад, Викентий Алексеевич: иметь в доме взрослого мужчину — это хорошо. По крайней мере, так пишут в книгах. Отчим, когда приходит в семью, начинает приручать пасынка, возит его на охоту и на рыбалку. А нам что делать? Охотиться вы не умеете, рыбу тоже не ловите. Но я думаю, что у нас с вами найдутся точки соприкосновения. Правда?
— Заяц во хмелю, — сказала мама.
— Отчего же во хмелю? Я просто планирую нашу жизнь на ближайшее будущее. А точки соприкосновения… Они ведь у нас всегда были, правда, Викентий Алексеевич?

Внешне все оставалось по-прежнему. Как и раньше, Геннадий был почти полностью предоставлен самому себе — эта система воспитания в доме Русановых была теоретически обоснована еще тогда, когда Викентий Алексеевич мог влиять на Геннадия лишь в качестве друга дома.
— Вольный выпас молодняка, — говорил он с улыбкой, — оправдал себя еще в древние времена. Чем больше самостоятельности, тем больше толку. Воспитывать надо дурака, а умный сам себя воспитает. Следует лишь помнить, что, воспитывая себя, он будет постоянно оглядываться по сторонам, и если рядом окажутся негодяи и пустомели, то всякие разговоры о добре и справедливости будут ему непонятны…

Профессор был слишком старым другом, чтобы его перевоплощение в главу семьи могло что-то изменить. Геннадий по-прежнему всю неделю вертелся как белка в колесе, вставал в шесть и ложился за полночь, потому что мир с каждым днем становился все богаче, а Геннадий с каждым днем становился все жадней. Рано проявившаяся склонность к языкам еще в пятилетием возрасте заставила родителей отдать его сначала немке, потом англичанке, и обе они, словно сговорившись, привили ему прочный нижегородский акцент. Позднее, когда он, увлекшись Саади, стал изучать персидский, Викентий Алексеевич посоветовал ему придерживаться той же школы…

Мир становился богаче. В секцию бокса он попал случайно, но уже через год стал подавать надежды. Болты и гайки были для него железным хламом, он бы не смог разобрать мясорубку, но после того, как Викентий Алексеевич однажды увез его на загородное шоссе и посадил за руль, Геннадий понял, что без машины ему не жить, и уже через месяц довольно сносно копался в моторе.

— У тебя гуманитарный склад ума с уклоном в мордобой и автодело, — смеялся профессор. — Однако двоек ты по алгебре нахватал, по-моему, сверх меры. Не можешь сообразить, где встретятся два пешехода?
— У меня нет времени, — отмахивался Геннадий. — Встретятся где-нибудь, если приспичит.
— Пожалуй. Но я слышал, что у вас в школе некоторые учителя-ретрограды до сих пор не допускают с двойками к экзаменам?
— Такой факт имеется.
— Вот видишь. Между прочим, в высшей школе тоже не перевелись еще осторожные люди, не решающиеся принимать в институт без аттестата зрелости.
— Придется учесть, — смеялся Геннадий.

В другой раз профессор спрашивал:

— Это правда, что ты кого-то сильно избил?
— Правда.
— А за что?
— За дело.
— Ты уверен?
— Викентий Алексеевич, неужели вы думаете, что драка сама по себе может доставить мне удовольствие?
— Согласен. Но в таком случае не лучше ли было прибегнуть к экзекуции без лишних свидетелей? Во избежание, так сказать, кривотолков?
— Нет. Это было бы не лучше. Суд надо творить на людях.
— Ты прав, Гена. Я как-то не подумал…

Так выглядела система «вольного выпаса» на практике…
Геннадий уже было собрался позвонить Павлу, но тот его опередил.

— Привет, — сказал он. — Чем мы заняты? Не желаешь ли двинуть на лоно? Можно в Петровский парк. Там закусочная есть, сосисок поедим.

Геннадий улыбнулся. Ну еще бы! Куда же как не в благословенные тимирязевские кущи.
Павел помолчал, потом сказал язвительно:

— С приобретением тебя.
— Ты откуда знаешь?
— Весь дом знает. Как же, такое событие. Дворник утром Викентию Алексеевичу замечание сделал, что машина на штакетник наехала, а он говорит: обращайтесь к хозяину, машина не моя, знать ничего не знаю… Хлопотная у тебя жизнь будет.
— Не злопыхай, — сказал Геннадий. — Это неприлично. Жди меня внизу…

Сколько Геннадий помнил Павла — а помнил он его всю жизнь: жили они в одном доме и учились в одном классе, — Павел всегда возился с мышами и лягушками, собирал гербарии. Два года назад Павел выпросил себе где-то возле Тимирязевки кусок земли и стал разводить там всякие диковинные растения, о которых писала сперва «Комсомолка», а потом и толстые научные журналы.
Геннадий, у которого в голове был кавардак, иногда откровенно завидовал его одержимой трезвости и умению в двух словах выразить смысл жизни.
— Мы — крестьяне. Наше дело — земля. Работа. Такая, знаешь, чтобы кости трещали. Мичурин — гений. Земля должна быть садом.

Ему проще: он уже знает, что делать в жизни, или, по крайней мере, думает, что знает. Это тоже хорошо. Отец биолог, и он будет биологом. Династия. Жену подыщет по специальности, чтобы веселей лягушек резать, или чем они там занимаются, биологи?.. ....

https://www.litmir.me/br/?b=557833&p=2
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments