amapok (52vadim) wrote,
amapok
52vadim

Categories:

Александр Романович Беляев. Лаборатория Дубльвэ


Нина Никитина вошла в большой прохладный вестибюль. На его пороге кончалась власть климата, времен года и суток. Бушевала ли над Ленинградом зимняя вьюга, или беспощадно палило июльское солнце, в новом здании Института экспериментальной медицины был свой постоянный климат с твердо установленной температурой и влажностью. После уличного зноя начисто отфильтрованный воздух освежал, как морской бриз.
Никитина огляделась вокруг: лифт-экспресс ("Первая остановка на десятом этаже"), слева -- медленно ползущий вверх пологий эскалатор, прямо -- широкая мраморная лестница. Нина решительно двинулась к лестнице. Кабинет Зайцева был на десятом этаже, но ей хотелось выиграть время: еще немного подумать перед тем, как дать окончательный ответ...
Нина Никитина -- аспирант, еще не имеющий звания кандидата биологических наук, -- должна сегодня до некоторой степени решить свою судьбу: будет ли она работать с профессором Сугубовым. "Друзья-соперники", как их называют, оба крупные ученые, оба работают в одной области: над "узловой" проблемой медицины -- проблемой долголетия, но у каждого своя школа, свое направление... И какие разные у обоих характеры!
Нина охотно пошла бы к Лаврову, но друг ее Семен Зайцев настойчиво советует работать со своим шефом -- Сугубовым.
-- Лавров -- мечтатель, а Сугубов прочно, обеими ногами стоит на земле.
Нина медленно поднимается вверх, этаж за этажом. Ей видны длинные светлые коридоры, серосеребристые двери с надписями: "Сывороточно-вакционный отдел", "Отдел физиологии", "Лаборатория по изучению лучей", "Отдел микробиологии"...
Бесшумно прокатились электровагонетки с оперированными больными. Мелькают фигуры в белоснежных халатах.
Но вот и десятый этаж. У двери кабинета Зайцева маленький микрофон.
-- Семен, можно?
-- Нина? Входи, входи!
В кабинете темно. Только на большом столе, перед которым сидит Зайцев, одно за другим вспыхивают матовые стекла. Рядом -- медицинская сестра, а перед нею -- маленькая лампочка, освещающая только одну страницу тетради.
-- Сейчас кончаю. Садись, Нина.
Зайцев занят "обходом" больных своего отделения. На матовых экранах появляются то кривая температуры и давления крови, то изображения пульсирующего человеческого сердца и дышащих легких. Одновременно слышатся удары сердца, сердечные шумы, легочные хрипы. Хитроумные приборы дают возможность видеть движение сосудов, рельеф слизистой оболочки желудка, печени и желчного пузыря, спинного и головного мозга...
Быстро мелькают анализы крови, мочи, выделений желез внутренней секреции. В несколько минут организм человека открывает перед врачом свои сокровеннейшие уголки.
Как ни слаба еще врачебная опытность Никитиной, она прекрасно понимает, что на небольших матовых экранах возникают и исчезают изображения органов старых людей: старческие, уставшие, расширенные сердца и легкие, склеротические сосуды, гипертрофированные простаты... Целый ряд болезней, порожденных преждевременной, патологической старостью.
-- Ну, вот и все!
Зайцев быстро выключил аппараты. Экраны погасли, открылись металлические шторы, солнечный свет залил комнату. Зайцев дал сестре несколько дополнительных указаний и, широко улыбаясь, повернулся к Никитиной.
-- Еще раз здравствуй, Нина! Подсаживайся поближе.
Зайцев и Никитина -- друзья с детства. Зайцев на шесть лет старше Нины. Он высок, худощав, черноволос.
-- Ну, как решила? Сугубов или Лавров? Конечно, Сугубов? Да?
-- Видишь ли...
-- Так ты еще не решила? Колеблешься? Неужто опять повторять все сначала? Ну, слушай же...
* * *

В вестибюль вошел высокий, плечистый молодой человек с усами и остроконечной бородкой. На нем белый костюм, широкополая шляпа -- панама.
Швейцар принял шляпу.
-- Здравствуй, Миша. Когда рыбу удить поедем?
-- В выходной день, Леонтий Самойлович.
-- Профессор Лавров здесь?
-- Нет еще.
Молодой человек взглянул на свои часы-браслет.
-- Так. Ну, смотри, чтобы все было готово. Полетим на Чудское озеро. -- И направился к лифту.
-- Здравствуйте, Леонтий Самойлович, -- поздоровался с ним научный сотрудник. -- На последней олимпиаде в парке были?
-- Нет, я теперь все свободное время за городом пропадаю. А кто победил? Разумеется, Самохин! Ведь это я указал ему настоящую дорогу. Раньше парень увлекался выжиманием тяжестей да бросанием диска!.. Ознакомился с особенностями его ног, с их строением, с влечениями самого Самохина. "Послушайте, товарищ Самохин, -- говорю я ему, -- да ведь вы самой природой созданы для бега и прыжков". Самохин послушался моего совета, а теперь, видите, в мировые чемпионы выходит.
Сугубов (это был он, известный профессор Сугубов) вошел в лифт, сел в удобное кресло, нажал кнопку и быстро понесся вверх.
Тем временем в вестибюль вошел новый посетитель -- бодрый, жизнерадостный старик с большими нависшими усами. Казалось, все его лицо излучало улыбку. Улыбались голубые глаза, улыбались морщинки вокруг глаз, улыбались усы. Глядя на это румяное, оживленное лицо, молодой швейцар невольно улыбнулся.
-- Здравствуйте, товарищ Лавров! -- весело воскликнул он.
-- Здравствуйте, маэстро! -- ответил профессор и шевельнул правой бровью. -- Когда реванш?
-- Через выходной день, Иван Александрович, если вы свободны, -- ответил "маэстро".
Швейцар был одним из лучших мастеров шахматной игры и нередко состязался с Лавровым.
-- Почему не в следующий? -- спросил Лавров.
-- В ближайший выходной едем на рыбную ловлю с Леонтием Самойловичем.
-- Вот и попадете под дождь за измену шахматам!
-- Дождь нам не страшен, Иван Александрович.
Мы с Леонтием Самойловичем закаленные рыболовы и охотники.
-- А он здесь?
-- Пришел.
-- Точен, как всегда. А меня в пути девочка задержала. Маму, изволите ли видеть, потеряла. Ну, пришлось покататься с ней на моем электромобиле. Хорошо, хоть скоро маму нашли... Так через выходной день у вас на квартире?
Лавров поднялся на десятый этаж. Он шел по широкому светлому коридору, и все встречные уже издали начинали улыбаться, как будто ожидая, что профессор вот-вот отпустит одну из своих обычных шуток.
* * *

-- Уверяю тебя, Нина, ты не пожалеешь. Сугубов не только крупный ученый, но и великолепный педагог. Вот мы и пришли...
Зайцев и Никитина стояли перед дверью кабинета профессора Сугубова. Получив в микрофон разрешение войти, Зайцев открыл дверь и... Нина так смутилась, что быстро отступила назад, готовая вот-вот убежать. Оба профессора, Сугубов и Лавров, сидели в кабинете и горячо о чем-то спорили.
-- Да входите же, чего вы испугались? -- не совсем любезно крикнул Сугубов, недовольный тем, что спор прервался на самом интересном месте.
-- Мы зайдем в другой раз... -- дипломатично откликнулся Зайцев, но Сугубов настойчиво предложил им войти.
Зайцев учел обстановку и быстро изменил план действий. Никитина до последней минуты колебалась... Отлично, так и запишем!
-- Я воспользовался тем, что вы здесь вместе, Иван Александрович и Леонтий Самойлович. Мне хочется, чтобы вы совместно решили один вопрос. Суд Соломона, так сказать. Вот эта аспирантка...
-- Видал, видал, -- перебил его Сугубов, -- вы слушали у меня лекции? Ваша фамилия...
-- Никитина.
-- Так вот, -- продолжал Зайцев, -- Никитина не может решить вопроса, с кем ей работать: с профессором Лавровым или с профессором...
-- Но мы же за нее решать не можем, -- снова перебил Сугубов. -- И соперничать нам не пристало. Кто ей кажется краше, пусть того и выбирает.
Лицо Лаврова, как всегда, излучало улыбку. Он по очереди переводил взгляд с одного собеседника на другого и, наконец, заговорил:
-- Леонтий Самойлович! Мне кажется, что здесь самым правильным будет именно соломоново решение...
-- Разрубить этого младенца пополам? -- Сугубов насмешливо кивнул головой в сторону Никитиной.
-- Зачем же рубить? Пусть поработает и у вас и у меня. Ну, скажем, по четным дням у вас, по нечетным у меня... или по пятидневкам. Когда она ближе познакомится с работой каждого из нас, ей легче будет сделать окончательный выбор. Правильно я говорю, товарищ Никитина?
Нина утвердительно кивнула головой.
-- Как же это так, работать и у вас и у меня? -- возразил Сугубов. -- Вы что-то совсем странное предлагаете, Иван Александрович.
-- Соглашайтесь, Леонтий Самойлович, -- сказал Зайцев. -- В самом деле, это лучший выход: Никитина только выиграет, ознакомившись с методами двух школ.
Сугубов широко развел руками.
-- Ну ладно, пусть будет так. Соломоново решение принимаю, но за благие результаты не ручаюсь.
Так, неожиданно и вопреки обычаю, Никитина стала помощницей двух ученых, двух "друзей-соперников".
* * *

Сугубов правил сам. Никитина сидела с ним рядом. Маленький светло-серый, блестящий, как зеркальное стекло, аккумуляторный электромобиль бесшумно двигался по широчайшему проспекту, выложенному гладким настилом из желтых полос разных оттенков -- от бледно-желтого до бурого. Каждая полоса была обсажена липовыми, каштановыми или сосновыми деревьями.
-- Красота! -- проникновенно сказал Сугубов. Он был в великолепном настроении. -- Гляжу и не нагляжусь, не налюбуюсь на наш Ленинград.
Авто Сугубова двигалось со средней скоростью по светло-желтой полосе в липовой аллее. Профессор не спешил, он хотел подышать утренним воздухом. Рядом, по более темной полосе, в аллее каштанов (садоводы привили им благоухающие цветы белой акации и садовой сирени) быстро двигались более торопливые машины. Посредине улицы, в сосновой аллее, столь же бесшумно катились двухэтажные электрические вагоны на больших колесах с толстыми резиновыми шинами. Перекрестки не задерживали движения: автомобили и вагоны переходили перекресток, поднимаясь по пологому перекрытию-путепроводу или же спускаясь в пологую выемку пути под перекрытием. Для перевода машин с одной полосы скорости на другую были устроены подземные тоннели.
Дома стояли не угрюмой сплошной стеной, как в старых, отживающих свой век кварталах города, они как бы росли на просторе, окруженные светом, воздухом, зеленью. Цветы устилали подножия домов, пестрели на окнах, уступах, балконах, красовались на плоских крышах, свисали с арок, обвивали колонны.
Раннее утреннее солнце золотило белоснежные вершины домов. Зеркала новых каналов отражали необычайно прозрачное для Ленинграда голубое небо. Великолепный проспект уходил вдаль, незаметно поднимаясь к Пулковским высотам. Несмотря на оживленное уличное движение, тишина стояла такая, что можно было разговаривать вполголоса.
-- Чувствуете? Ведь липой пахнет! А тут еще на каштанах белая акация и сирень в цвету. Что делает наука! Цветы с весны до поздней осени! Пчеловодство -- в центре города!
В самом деле, над цветущими деревьями и над газонами с гудением летали пчелы. На газонах кое-где стояли синие и красные ульи, сделанные в виде моделей многоэтажных домов затейливой архитектуры. Хорошо регулированное уличное движение не мешало пчелам, и пчелы не мешали людям.
-- Радостно сознавать, что в этом замечательном преобразовании Ленинграда есть и твоя доля труда, -- продолжал Сугубов. -- Чудак Лавров посмеивался надо мной, говорил, что я размениваюсь, что я превратил себя в санитарного врача. А хоть бы и так!.. Мы объявили войну пыли -- домашней, уличной, производственной. Мы объявили войну дыму -- печному, заводскому, фабричному. Вы видите, чем кончилась эта война!
Никитина знала о том, что Сугубов в водолазном костюме опускался на дно старых каналов, чтобы и там навести чистоту и порядок, что он заглядывал на задние дворы и в канализационные трубы, путешествовал по тоннелям подземного Ленинграда...


http://az.lib.ru/b/beljaew_a_r/text_1938_laboratoria_dublve.shtml
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments