amapok (52vadim) wrote,
amapok
52vadim

Category:

Джек Лондон. Смок Беллью


Смок Беллью

Вкус мяса
I
Вначале он был Христофором Беллью. Со временем в колледже его переделали в Криса Беллью. Позднее богема Сан-Франциско прозвала его Кит Беллью. А под конец никто не называл его иначе, как Смок Беллью. И эта история эволюции его имени тесно связана с историей его собственной эволюции. Но ничего подобного не случилось бы, если бы судьба не послала ему нежной матери и железного дяди, а также если бы он не получил письма от Джиллета Беллами.

«Я только что видел номер «Волны», – писал Джиллет из Парижа. – О’Хара, несомненно, добьется успеха. Однако я заметил кое-какие пробелы (тут следовали подробные указания относительно того, какие улучшения необходимо произвести в новом еженедельнике). Отправься к нему и укажи на все эти недочеты. Внуши ему, однако, что все эти соображения исходят лично от тебя. Не упоминай обо мне ни словом, ни намеком. Если он узнает, что в этом деле замешан я, он непременно сделает меня своим парижским корреспондентом. А я ни в коем случае не могу согласиться на это, ибо получаю за свои статьи наличными в толстых журналах. Главное – не забудь сказать ему, чтобы он выставил поскорее осла, которому поручил музыкальную и художественную критику. Укажи ему также, что у Сан-Франциско всегда был свой собственный литературный стиль, который, однако, пришел за последнее время в упадок. Пусть О’Хара порыщет кругом и откопает какого-нибудь не совсем бездарного писаку, который мог бы регулярно снабжать «Волну» рассказами; необходимо, чтобы в них нашли отражение подлинная романтика, блеск и колорит Сан-Франциско».
И Кит Беллью отправился в редакцию «Волны» и добросовестно выполнил возложенное на него поручение. О’Хара выслушал. О’Хара поспорил. О’Хара согласился. О’Хара выставил осла, который писал критические статьи. Наконец, О’Хара прибег к приемам, которых так опасался Джиллет в далеком Париже. Дело в том, что когда О’Хара чего-нибудь желал, ни один человек не мог ему отказать. Он действовал мягко, но так настойчиво, что сокрушал всякое сопротивление. Прежде чем Кит выбрался из редакции, он оказался его соредактором и обещал заполнять еженедельно несколько столбцов критического отдела, пока О’Хара не подыщет другого сотрудника. Кроме того, Кит обязался давать для каждого номера фельетон в десять тысяч слов – и все это без всякого вознаграждения.
– В настоящее время «Волна» не в состоянии платить своим сотрудникам, – объяснил О’Хара и тут же с неотразимой убедительностью заявил, что в Сан-Франциско имеется только один талантливый человек, настоящий фельетонист по призванию, и что человек этот – Кит Беллью.

– Черт побери! Выходит, что осел-то я! – горестно простонал Кит, спускаясь по узкой лестнице.

И с этого момента началось его рабское служение О’Хара и ненасытным столбцам «Волны». Он почти не выходил из редакции, сражался с кредиторами, ругался с типографскими рабочими и поставлял еженедельно двадцать пять тысяч слов на самые разнообразные темы. Но время шло, а облегчения не наступало. «Волна» была честолюбива. Она решила, что не может обойтись без иллюстраций. Иллюстрации – вещь дорогая. Журнал был не в состоянии оплачивать даже Кита Беллью и уж, конечно, не мог позволить себе никакого расширения штата.
– Вот что значит быть покладистым, – проворчал однажды Кит.
– В таком случае мы должны воздать хвалу небесам за то, что они посылают нам покладистых, – со слезами на глазах воскликнул О’Хара, пожимая Киту руку. – Вы спасли меня, Кит! Не будь вас, я вылетел бы в трубу. Потерпите еще чуточку, старина, и вы увидите, как все наладится.
– Никогда этого не будет, – жалобно простонал Кит. – Я ясно вижу свою судьбу. Мне суждено торчать здесь до конца моих дней.

Скоро ему показалось, что он нашел выход. Дождавшись удобного момента, он в присутствии О’Хара споткнулся о стул. Через несколько минут он ударился об угол стола и опрокинул дрожащими пальцами баночку с клеем.

– Кутнули вчера? – осведомился О’Хара.

Кит протер глаза обеими руками и, прежде чем ответить, бросил на него испуганный взгляд.

– Нет, дело не в этом. У меня что-то неладно с глазами. Словно туман какой-то. Не пойму, с чего бы это?

В течение нескольких дней он продолжал натыкаться на все предметы конторской обстановки. Но сердце О’Хара не смягчалось.

– Послушайтесь меня, Кит, – сказал он однажды, – пойдите к окулисту. Тут есть некий доктор Хасдэпл. Собаку съел на этом деле. И лечение ни гроша не будет вам стоить. Мы заплатим ему объявлениями. Я сам переговорю с ним.

– Ваши глаза в полном порядке, – заявил доктор после внимательного осмотра. – Сказать правду, мне редко приходилось встречать такие здоровые глаза – одна пара на миллион.

– Только не говорите этого О’Хара, – взмолился Кит. – И пропишите мне темные очки.

В результате О’Хара выразил Киту сочувствие и снова с жаром стал распространяться о том времени, когда «Волна» станет на ноги.

К счастью для Кита, у него были кое-какие доходы, правда, довольно скромные, но все же они давали ему возможность состоять членом нескольких клубов и снимать мастерскую в Латинском квартале. С того времени, как он сделался соредактором «Волны», расходы его сильно сократились. У него попросту не хватало времени на то, чтобы тратить деньги. Он не переступал больше порога мастерской и перестал устраивать свои знаменитые, приготовленные на жаровне ужины, которыми он угощал прежде местную богему. Однако это не мешало ему теперь вечно сидеть без гроша, ибо «Волна», постоянно садившаяся на мель, поглощала вместе с его духовными силами и всю его наличность. Для этого имелись иллюстраторы, которые периодически отказывались давать иллюстрации, наборщики, время от времени отказывавшиеся набирать, и мальчишки-рассыльные неоднократно прекращали выполнять свои обязанности. Во всех этих случаях О’Хара умоляюще смотрел на Кита – и тот все оплачивал.
Когда пароход «Эксцельсиор» прибыл из Аляски и привез весть о клондайкских россыпях, вся страна точно обезумела, а Кит сделал своему издателю чрезвычайно легкомысленное предложение.

– Послушайте, О’Хара, – сказал он. – Эта золотая лихорадка примет, несомненно, грандиозные размеры – должно быть, снова повторятся дни сорок девятого года. Не отправиться ли мне в Клондайк в качестве корреспондента «Волны»? Издержки я возьму на себя.

О’Хара покачал головой.

– Я не могу отпустить вас, Кит. Подумайте, что станется с рассказами? Кроме того, около часа назад я встретил Джексона. Он уезжает завтра в Клондайк и дал согласие еженедельно присылать нам оттуда корреспонденции и снимки. Я не отпускал его до тех пор, пока он не пообещал мне; главное же, что это нам ни гроша не будет стоить.

В тот же день Кит снова услышал о Клондайке – от своего дяди, с которым встретился в библиотечном зале клуба.

– Здорово, дядюшка! – приветствовал он его, опускаясь в кожаное кресло и с наслаждением вытягивая ноги. – Не хотите ли составить мне компанию?

Он заказал себе коктейль, а дядя удовольствовался своим излюбленным жиденьким красным вином местного производства. Он то и дело переводил неодобрительные, раздраженные взгляды с коктейля на лицо племянника, и Кит чувствовал, что над ним висит угроза неминуемой морали.

– У меня только одна минута, – поспешно заявил он. – Нужно побывать на выставке Кейта в галерее Эллери и написать полстолбца.

– Что это с тобой? – спросил дядюшка. – Лицо бледное, вид измученный…

Кит только простонал в ответ.

– Я, кажется, буду иметь удовольствие похоронить тебя. Это ясно как день.


Кит грустно покачал головой.

– Благодарю вас. Я не охотник до червей. Сожгите меня в крематории.

Джон Беллью принадлежал к тому старому, крепкому и энергичному поколению, которое в пятидесятых годах пересекло прерию в фургонах, запряженных волами. В нем была железная закваска, заложенная в детстве, которое прошло в пору освоения новой земли.
– Ты ведешь недостойную жизнь, Кристоф. Мне стыдно за тебя.

– Кучу´? Так, что ли? – усмехнулся Кит.

Старик пожал плечами.

– Перестаньте так жестоко скорбеть о моих грехах, дядюшка. Я сам был бы рад, если бы я кутил. Но с этим все давно покончено. У меня на это не хватает времени.

– Тогда что же?

– Переутомление.

Джон Беллью разразился отрывистым, недоверчивым смехом.

– В самом деле? – Новый приступ смеха.

– Человек есть продукт окружающей среды, – заявил Кит, указывая на дядюшкин стакан. – Ваше веселье такое же терпкое и жидкое, как и ваш напиток.

– Переутомление! – насмехался дядюшка. – Да ведь ты за всю жизнь и цента еще не заработал.
– Вы сильно ошибаетесь. Заработал я немало, только мне не удается получить то, что я зарабатываю. Как раз теперь я зарабатываю до пятисот долларов в неделю и работаю за четверых.
– Малюешь картины, которых никто не покупает? Или занимаешься еще какой-нибудь ерундой в том же роде?.. Ты умеешь плавать?

– Когда-то умел.

– Ездить верхом?

– Пробовал и это в свое время.

Джон Беллью фыркнул с отвращением.

– Я рад, что твой отец умер и не может видеть тебя во всем блеске твоего ничтожества, – сказал он. – Это был настоящий мужчина, до кончиков ногтей. Понимаешь? – Мужчина! Думается мне, что он живо выколотил бы из тебя все эти музыкальные и артистические бредни.

– Увы! В наши упадочные дни… – вздохнул Кит.

– Я понял бы тебя и, может быть, даже примирился со всей этой белибердой, если бы ты добился хоть в чем-нибудь успеха. Но ты не заработал в жизни ни единого цента и не сделал ничего мало-мальски путного.

– Гравюры, картины, веера, – признался Кит.

– Ты просто мазилка, да еще и неудачник к тому же. Что ты называешь картинами, хотел бы я знать? Бесцветные акварели да ужасные плакаты? Ведь тебе никогда не удавалось пристроить ничего из этой мазни на выставку хотя бы даже здесь, в Сан-Франциско.

– Ага, вот вы и забыли! Ведь одна из моих картин висит в этом самом клубе.
– Нелепейшая штука! А музыка? Твоя милейшая, но недалекая мамаша выбрасывала на твои уроки сотни долларов. Но ты и тут оказался бездарностью и неудачником. Ты ни разу не заработал хотя бы пяти долларов, проаккомпанировав кому-нибудь в концерте. А твои песенки! Жалкие пустячки, которых никто не желает издавать. Их распевают только твои же товарищи, прикидывающиеся богемой.

– Я выпустил книгу… сонеты, помните?

– А что это тебе стоило?

– Всего двести долларов.

– Чем ты еще можешь похвастаться?

– Я поставил пьесу в летнем театре.

– А что она дала тебе?

– Славу.

– А ведь ты когда-то плавал и пробовал ездить верхом!.. – Джон Беллью энергично опустил стакан на стол. – На что же ты все-таки годен, черт возьми? Ведь ты всегда был здоровым малым, а между тем я не помню, чтобы ты даже в университете увлекался футболом. Ты не греб. Ты не…

– Я занимался боксом и фехтовал… немного.

– Когда ты боксировал в последний раз?

– Да давно уже, в университетские времена. Считали, что у меня превосходный глазомер и чувство дистанции… только я… как бы это сказать…

– Ну, что?

– Товарищи, видите ли, находили, что я рассеян…

– Ты хочешь сказать – ленив?

– Мне самому казалось, что это то же самое.

– Мой отец, сэр, а ваш дедушка, Исаак Беллью, убил человека ударом кулака, когда ему было шестьдесят девять лет.

– Кому, убитому?

– Твоему дедушке, поганец. Но ты в шестьдесят девять и комара не убьешь.

– Времена изменились, дорогой дядюшка! Теперь за убийство сажают в тюрьму.

– Твой отец проскакал однажды сто восемьдесят миль верхом, ни на минуту не сомкнув глаз, и загнал трех лошадей.

– Если бы он жил в наши дни, он спокойно прохрапел бы всю дорогу в пульмановском вагоне.
Дядюшка чуть не задохнулся от негодования. Овладев собой, он с трудом выговорил:

– Сколько тебе лет?

– У меня есть основание думать…

– Я знаю. Двадцать семь. Когда ты окончил университет, тебе было двадцать два. Целых пять лет ты только и делал, что малевал, бренчал и фанфаронил. Ну, сознайся же перед Богом и людьми – на что ты теперь годен? В твоем возрасте у меня была одна-единственная смена белья. Я был объездчиком в Колузе. Я был крепок как камень и мог спать на голом камне. Питался я солониной и медвежатиной. И вот даже теперь физически я намного крепче, чем ты. В тебе, должно быть, около ста шестидесяти пяти фунтов весу, а я хоть сейчас могу повалить тебя и превратить в лепешку вот этими кулаками.

– Что же! Для того, чтобы поглощать коктейли и жидкий чай, не требуется богатырской силы, – смиренно согласился Кит. – Разве вы не видите, дядюшка, что времена изменились. Кроме того, меня воспитывали не так, как следовало. Моя милейшая, но бестолковая мама…

Джон Беллью сердито поморщился.

– …как вы сами охарактеризовали ее, была слишком добра ко мне; она, что называется, держала меня в вате и воспитывала, как девочку. Вот видите, если бы я принимал участие в тех героических эскападах, которые вам так по душе… кстати – почему вы никогда не брали меня с собой? Ведь захватили же вы Холла и Робби, когда отправились в Сьерру и Мексику?

– Мне казалось, что ты слишком нежен.

– Это ваша вина, драгоценный дядюшка, – ваша и моей милейшей, гм… мамаши. Скажите на милость, – как же я мог закалить себя? Ведь я был всего-навсего ребенком. Что мне оставалось в жизни, кроме гравюр и вееров? Разве я виноват в том, что мне никогда не пришлось как следует попотеть?

Старик с нескрываемым презрением посмотрел на своего племянника. С него было достаточно всей этой болтовни.

– Ну, хорошо, я как раз собираюсь предпринять одну из тех эскапад, которые ты называешь героическими. Что, если бы я позвал тебя на этот раз?

– Немного поздновато, нужно признать. Куда это?

– Холл и Робби едут в Клондайк, и я собираюсь проводить их через перевал до озер. Оттуда я поверну обратно…

Он не кончил фразы: Кит вскочил на ноги и схватил его за руку.

– Спаситель мой!

Джон Беллью окинул его недоверчивым взглядом. Ему и в голову не приходило, что Кит примет его приглашение.

– Ты шутишь! – сказал он.

– Когда мы едем?

– Это тяжелое путешествие. Ты станешь обузой для нас.

– Не стану. Я буду работать. Я научился работать, поступив в «Волну».

– Каждый должен взять с собой припасов на целый год. Туда нахлынет такая уйма народу, что индейцы не справятся с переноской багажа. Мальчикам придется самим перетаскивать свое снаряжение через перевал. Вот я и хочу помочь им в этом деле. Если ты поедешь с нами, тебе придется делать то же самое.

– Я еду с вами.

– Но ведь ты не сможешь переносить тяжести, – возразил Джон Беллью.

– Когда мы отправляемся?

– Завтра.

– Не думайте, пожалуйста, что на меня так подействовала ваша проповедь, – сказал Кит на прощание. – Мне просто необходимо скрыться куда-нибудь от О’Хара.

– Кто этот О’Хара? Япошка?

– Нет. Он ирландец, рабовладелец и к тому же один из моих лучших друзей. Это издатель, собственник и величайший тиран «Волны». Все повинуется ему. Он мог бы, если бы захотел, командовать привидениями.

В этот же вечер Кит Беллью написал О’Хара записку.

«Я беру отпуск на несколько недель, – объяснял он. – Подыщите на это время кого-нибудь, кто мог бы закончить мой последний рассказ. Мне очень жаль, старина, но дело в моем здоровье. Вернувшись, я возьмусь за работу с удвоенной энергией».

II

Среди безумной суматохи Кит Беллью высадился на берег Дайи, заваленный тысячепудовым багажом тысяч людей. Эти огромные массы снаряжения и продовольствия, которые пароходы целыми грудами выбрасывали на берег, только теперь начинали понемногу переправлять вверх по долине Дайи и через Чилкут. Совершить этот переход в двадцать восемь миль можно было только на собственных ногах, перенося тяжести на спине. Индейцы-носильщики были нарасхват, несмотря на то, что цена за переноску фунта багажа подскочила с восьми центов до сорока, и всем было ясно, что наступающая зима застигнет бо́льшую часть путешественников по эту сторону перевала. .....



https://www.litmir.me/br/?b=17959&p=2
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments