amapok (52vadim) wrote,
amapok
52vadim

Categories:

Михаил Лермонтов. Герой нашего времени



Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь;
оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на
критики. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до
журнальных нападок, и потому они не читают предисловий. А жаль, что это так,
особенно у нас. Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает
басни, если в конце ее на находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не
чувствует иронии; она просто дурно воспитана. Она еще не знает, что в
порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может иметь места;
что современная образованность изобрела орудие более острое, почти невидимое
и тем не менее смертельное, которое, под одеждою лести, наносит неотразимый
и верный удар. Наша публика похожа на провинциала, который, подслушав
разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы
уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу взаимной
нежнейшей дружбы.
Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость
некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно
обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного
человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что
сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых... Старая и
жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней обновляется,
кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных сказок у нас едва ли
избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!
Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно, портрет, но не
одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего
поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может
быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования
всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в
действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более
ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит
у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы вы того
желали?..
Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините.
Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны
горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб
автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем
людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было
весело рисовать современного человека, каким он его понимает, и к его и
вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана,
а как ее излечить - это уж бог знает!

Часть первая

I

БЭЛА

Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из
одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками
о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с
остальными вещами, к счастью для меня, остался цел.
Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в
Койшаурскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть
до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и во все горло распевал песни.
Славное место эта долина! Со всех сторон горы неприступные, красноватые
скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы,
исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу
Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из черного,
полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею
чешуею.
Подъехав к подошве Койшаурской горы, мы остановились возле духана. Тут
толпилось шумно десятка два грузин и горцев; поблизости караван верблюдов
остановился для ночлега. Я должен был нанять быков, чтоб втащить мою тележку
на эту проклятую гору, потому что была уже осень и гололедица, - а эта гора
имеет около двух верст длины.
Нечего делать, я нанял шесть быков и нескольких осетин. Один из них
взвалил себе на плечи мой чемодан, другие стали помогать быкам почти одним
криком.
За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в чем не бывало,
несмотря на то, что она была доверху накладена. Это обстоятельство меня
удивило. За нею шел ее хозяин, покуривая из маленькой кабардинской трубочки,
обделанной в серебро. На нем был офицерский сюртук без эполет и черкесская
мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал,
что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие
усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду. Я подошел к нему
и поклонился: он молча отвечал мне на поклон и пустил огромный клуб дыма.
- Мы с вами попутчики, кажется?
Он молча опять поклонился.
- Вы, верно, едете в Ставрополь?
- Так-с точно... с казенными вещами.
- Скажите, пожалуйста, отчего это вашу тяжелую тележку четыре быка
тащат шутя, а мою, пустую, шесть скотов едва подвигают с помощью этих
осетин?
Он лукаво улыбнулся и значительно взглянул на меня.
- Вы, верно, недавно на Кавказе?
- С год, - отвечал я.
Он улыбнулся вторично.
- А что ж?
- Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что
кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите
хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки все ни с места...
Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих...
Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку. Уж я их
знаю, меня не проведут!
- А вы давно здесь служите?
- Да, я уж здесь служил при Алексее Петровиче1, - отвечал он,
приосанившись. - Когда он приехал на Линию, я был подпоручиком, - прибавил
он, - и при нем получил два чина за дела против горцев.
- А теперь вы?..
- Теперь считаюсь в третьем линейном батальоне. А вы, смею спросить?..
Я сказал ему.
Разговор этим кончился и мы продолжали молча идти друг подле друга. На
вершине горы нашли мы снег. Солнце закатилось, и ночь последовала за днем
без промежутка, как это обыкновенно бывает на юге; но благодаря отливу
снегов мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже
не так круто. Я велел положить чемодан свой в тележку, заменить быков
лошадьми и в последний раз оглянулся на долину; но густой туман, нахлынувший
волнами из ущелий, покрывал ее совершенно, ни единый звук не долетал уже
оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили меня и требовали на водку;
но штабс-капитан так грозно на них прикрикнул, что они вмиг разбежались.
- Ведь этакий народ! - сказал он, - и хлеба по-русски назвать не умеет,
а выучил: "Офицер, дай на водку!" Уж татары по мне лучше: те хоть
непьющие...
До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по
жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево чернело глубокое
ущелье; за ним и впереди нас темно-синие вершины гор, изрытые морщинами,
покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, еще сохранявшем
последний отблеск зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и странно,
мне показалось, что оно гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим сторонам
дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали
кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать
среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное
побрякиванье русского колокольчика.
- Завтра будет славная погода! - сказал я. Штабс-капитан не отвечал ни
слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас.
- Что ж это? - спросил я.
- Гуд-гора.
- Ну так что ж?
- Посмотрите, как курится.
И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее ползали легкие струйки -
облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная, что на темном небе
она казалась пятном.
Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей. и перед
нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье
загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил
снег. Я с благоговением посмотрел на штабс-капитана...
- Нам придется здесь ночевать, - сказал он с досадою, - в такую метель
через горы не переедешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? - спросил он
извозчика.
- Не было, господин, - отвечал осетин-извозчик, - а висит много, много.
За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ночлег в
дымной сакле. Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан чая, ибо со
мной был чугунный чайник - единственная отрада моя в путешествиях по
Кавказу.
Сакля была прилеплена одним боком к скале; три скользкие, мокрые
ступени вели к ее двери. Ощупью вошел я и наткнулся на корову (хлев у этих
людей заменяет лакейскую). Я не знал, куда деваться: тут блеют овцы, там
ворчит собака. К счастью, в стороне блеснул тусклый свет и помог мне найти
другое отверстие наподобие двери. Тут открылась картина довольно
занимательная: широкая сакля, которой крыша опиралась на два закопченные
столба, была полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и
дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг
такой густой пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня сидели две
старухи, множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях. Нечего
было делать, мы приютились у огня, закурили трубки, и скоро чайник зашипел
приветливо.
- Жалкие люди! - сказал я штабс-капитану, указывая на наших грязных
хозяев, которые молча на нас смотрели в каком-то остолбенении.
- Преглупый народ! - отвечал он. - Поверите ли? ничего не умеют, не
способны ни к какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или
чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию
никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно
осетины!
- А вы долго были в Чечне?
- Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою, у Каменного Брода, -
знаете?
- Слыхал.
- Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее;
а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит
и караулит: чуть зазевался, того и гляди - либо аркан на шее, либо пуля в
затылке. А молодцы!..
- А, чай, много с вами бывало приключений? - сказал я, подстрекаемый
любопытством.
- Как не бывать! бывало...
Тут он начал щипать левый ус, повесил голову и призадумался. Мне страх
хотелось вытянуть из него какую-нибудь историйку - желание, свойственное
всем путешествующим и записывающим людям. Между тем чай поспел; я вытащил из
чемодана два походных стаканчика, налил и поставил один перед ним. Он
отхлебнул и сказал как будто про себя: "Да, бывало!" Это восклицание подало
мне большие надежды. Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать;
им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье с
ротой, и целые пять лет ему никто не скажет "здравствуйте" (потому что
фельдфебель говорит "здравия желаю"). А поболтать было бы о чем: кругом
народ дикий, любопытный; каждый день опасность, случаи бывают чудные, и тут
поневоле пожалеешь о том, что у нас так мало записывают.
- Не хотите ли подбавить рому? - сказал я своему собеседнику, - у меня
есть белый из Тифлиса; теперь холодно.
- Нет-с, благодарствуйте, не пью.
- Что так?
- Да так. Я дал себе заклятье. Когда я был еще подпоручиком, раз,
знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли
перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал: не
дай господи, как он рассердился! чуть-чуть не отдал под суд. Оно и точно:
другой раз целый год живешь, никого не видишь, да как тут еще водка -
пропадший человек!
Услышав это, я почти потерял надежду.
- Да вот хоть черкесы, - продолжал он, - как напьются бузы на свадьбе
или на похоронах, так и пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у мирнова
князя был в гостях.
- Как же это случилось?
- Вот (он набил трубку, затянулся и начал рассказывать), вот изволите
видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой - этому скоро пять лет.
Раз, осенью пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой
человек лет двадцати пяти. Он явился ко мне в полной форме и объявил, что
ему велено остаться у меня в крепости. Он был такой тоненький, беленький, на
нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе у
нас недавно. "Вы, верно, - спросил я его, - переведены сюда из России?" -
"Точно так, господин штабс-капитан", - отвечал он. Я взял его за руку и
сказал: "Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно... ну да мы с вами
будем жить по-приятельски... Да, пожалуйста, зовите меня просто Максим
Максимыч, и, пожалуйста, - к чему эта полная форма? приходите ко мне всегда
в фуражке". Ему отвели квартиру, и он поселился в крепости.
- А как его звали? - спросил я Максима Максимыча.
- Его звали... Григорием Александровичем Печориным. Славный был малый,
смею вас уверить; только немножко странен. Ведь, например, в дождик, в холод
целый день на охоте; все иззябнут, устанут - а ему ничего. А другой раз
сидит у себя в комнате, ветер пахнет, уверяет, что простудился; ставнем
стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один;
бывало, по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда как начнет
рассказывать, так животики надорвешь со смеха... Да-с, с большими был
странностями, и, должно быть, богатый человек: сколько у него было разных
дорогих вещиц!..
- А долго он с вами жил? - спросил я опять.
- Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот год; наделал он мне хлопот,
не тем будь помянут! Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду
написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!
- Необыкновенные? - воскликнул я с видом любопытства, подливая ему чая.
- А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости жил один мирной князь.
Сынишка его, мальчик лет пятнадцати, повадился к нам ездит: всякий день,
бывало, то за тем, то за другим; и уж точно, избаловали мы его с Григорием
Александровичем. А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку ли
поднять на всем скаку, из ружья ли стрелять. Одно было в нем нехорошо:
ужасно падок был на деньги. Раз, для смеха, Григорий Александрович обещался
ему дать червонец, коли он ему украдет лучшего козла из отцовского стада; и
что ж вы думаете? на другую же ночь притащил его за рога. А бывало, мы его
вздумаем дразнить, так глаза кровью и нальются, и сейчас за кинжал. "Эй,
Азамат, не сносить тебе головы, - говорил я ему, яман2 будет твоя башка!"
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую
дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть
он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким
лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в
лицо, были далеко не красавицы. "Я имел гораздо лучшее мнение о
черкешенках", - сказал мне Григорий Александрович. "Погодите!" - отвечал я,
усмехаясь. У меня было свое на уме.
У князя в сакле собралось уже множество народа. У азиатов, знаете,
обычай всех встречных и поперечных приглашать на свадьбу. Нас приняли со
всеми почестями и повели в кунацкую. Я, однако ж, не позабыл подметить, где
поставили наших лошадей, знаете, для непредвидимого случая.
- Как же у них празднуют свадьбу? - спросил я штабс-капитана.
- Да обыкновенно. Сначала мулла прочитает им что-то из Корана; потом
дарят молодых и всех их родственников, едят, пьют бузу; потом начинается
джигитовка, и всегда один какой-нибудь оборвыш, засаленный, на скверной
хромой лошаденке, ломается, паясничает, смешит честную компанию; потом,
когда смеркнется, в кунацкой начинается, по-нашему сказать, бал. Бедный
старичишка бренчит на трехструнной... забыл, как по-ихнему ну, да вроде
нашей балалайки. Девки и молодые ребята становятся в две шеренги одна против
другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и один мужчина на
середину и начинают говорить друг другу стихи нараспев, что попало, а
остальные подхватывают хором. Мы с Печориным сидели на почетном месте, и вот
к нему подошла меньшая дочь хозяина, девушка лет шестнадцати, и пропела
ему... как бы сказать?.. вроде комплимента.
- А что ж такое она пропела, не помните ли?
- Да, кажется, вот так: "Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и
кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и
галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не цвести
ему в нашем саду". Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и
сердцу, и просил меня отвечать ей, я хорошо знаю по-ихнему и перевел его
ответ.
Когда она от нас отошла, тогда я шепнул Григорью Александровичу: "Ну
что, какова?" - "Прелесть! - отвечал он. - А как ее зовут?" - "Ее зовут
Бэлою", - отвечал я.
И точно, она была хороша: высокая, тоненькая, глаза черные, как у
горной серны, так и заглядывали нам в душу. Печорин в задумчивости не сводил
с нее глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала. Только не один
Печорин любовался хорошенькой княжной: из угла комнаты на нее смотрели
другие два глаза, неподвижные, огненные. Я стал вглядываться и узнал моего
старого знакомца Казбича. Он, знаете, был не то, чтоб мирной, не то, чтоб
немирной. Подозрений на него было много, хоть он ни в какой шалости не был
замечен. Бывало, он приводил к нам в крепость баранов и продавал дешево,
только никогда не торговался: что запросит, давай, - хоть зарежь, не
уступит. Говорили про него, что он любит таскаться на Кубань с абреками, и,
правду сказать, рожа у него была самая разбойничья: маленький, сухой,
широкоплечий... А уж ловок-то, ловок-то был, как бес! Бешмет всегда
изорванный, в заплатках, а оружие в серебре. А лошадь его славилась в целой
Кабарде, - и точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно. Недаром
ему завидовали все наездники и не раз пытались ее украсть, только не
удавалось. Как теперь гляжу на эту лошадь: вороная, как смоль, ноги -
струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на пятьдесят
верст; а уж выезжена - как собака бегает за хозяином, голос даже его знала!
Бывало, он ее никогда и не привязывает. Уж такая разбойничья лошадь!.. ....

http://lib.ru/LITRA/LERMONTOW/geroi.txt
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments